Ирина Родионова

Ирина Родионова

26 лет

Россия, Оренбургская область, г. Новотроицк

Чудо подковерное

            Аля остановилась у знакомой дерматиновой двери и царапнула облезлую ручку ногтями. Как странно – раньше всегда врывалась без стука, ведь дверь никогда не запиралась, и неслась по комнатам веселым ураганом. Вот и сейчас захотелось постучаться и окликнуть бабушку по имени.

            Ключ застрял в замке, заскрежетал непривычно, и Аля замешкалась на пороге. В тесной прихожей пахло корвалолом и густой пылью, зеркало занавесили темно-коричневой простыней. Вокруг тишина, плотная и неподвижная.

            Все как будто чужое, только лежат на полке бабушкины очки с желтой пластиковой оправой, мутными линзами и дужкой, перемотанной капроновой нитью. Выглянув из комнаты, бабушка всегда прищуривалась и поправляла очки средним пальцем, а потом ее серенькое лицо озарялось улыбкой.

            Пусто. Везде пусто.

По ковру протоптались огромные черные следы, въелись сухой грязью. В углу скрючился пакет с тапками, халатом и фарфоровой кружечкой в тонкой золоченой кайме. Не пригодилось. В реанимации не нужны ни одежда, ни посуда.

            Под ковром бугрилось что-то, напоминающее резиновый мяч – у Али был такой в детстве, он наверняка и сейчас лежит у бабушки на антресолях, сдутый и безжизненный. Этот же, подковерный, вдруг завозился, зашипел и пополз в сторону кухни, стоило только Але шагнуть вперед.

            Она взвизгнула, отскочила. Это еще что такое?! Крыса? Да, бабушка в последние годы уборку не жаловала, но не до такой же степени... Все же «мячик» этот слишком уж большой для грызуна. Может, котенок приблудился? Двери целый день нараспашку стояли, все сновали туда-сюда, черные платки, кутья в пиалах, маленькие кружечки и платочки для соседок, только бы поминали... Аля осторожно заглянула в проем и заметила, как «мячик» ползет под обоями, перебирая тонкими длинными лапками. По лицу скользнула кривая ухмылка – здравствуйте, приехали. Не подскажете номер психоневрологического интерната, что неподалеку, у озера, ну тот самый, который «психушкой» называют?..

            Шершавые советские обои крепко приросли к бетону, бабушка клеила их сама, а уж если она и делала что-то, то это всегда было на совесть. Словно не замечая этого, существо взбежало по стене, проползло под масляно бело-желтым косяком  и замерло на кухне.

            Броситься бы в коридор, позвать на помощь. Дождаться, пока приедет мама, и вернуться на кухню со шваброй в руке. Но... Мама – женщина боевая, и неизвестно еще, что именно поселилось в этой опустевшей квартире. Да и любопытство привычно зачесалось в носу.

            Аля медленно стянула шапку и шагнула в комнату.

            Вспученные обои шевелились так, будто под ними рвано билось сердце. У бабушки тоже была аритмия, тонометр всегда тревожно взвизгивал и мигал черным значком, а бабушка хмурилась:   

            – Ну-ну, напужал ежа голой ж... Давление хорошее, вот и не надо мне тут!

            Что-то волновалось под выгоревшими бело-голубыми квадратиками обоев, и Аля ощущала это кожей. Волоски на руках приподнялись, внутри закололо страхом. По кухне словно тайфун прошелся: выпотрошил шкафчики, отогнул желтую батарею, сломал алое и герань в горшках... Кафель над плиткой густо зарос темными капельками жира, ботинки прилипли к полу, а подоконник покрыли целлофановые пакеты и грязные склянки.  

            Аля сглотнула через силу. Не помогло.

            Вспомнилась прежняя бабушкина кухня, на которой к Пасхе всегда поспевали румяные куличи в алюминиевых формах из-под кофейных банок. Да, готовить бабушка не любила, разве что потрет морковку с сахаром и сунет Але вместо конфет, или налепит вареников сразу на полгода, но чтобы вот такая разруха – это ведь представить себе нельзя. Аля часто-часто, заметив ярко-зеленое, будто ковыльное море, и перелив, и мягкий шелест...

            Нет, невозможно. Вытерла слезящиеся глаза, прищурилась. Это ведь почудилось, точно почудилось. Может, на кухне что-то пролили или просыпали, и теперь от едкого душка в голову лезет всякое? После болезни еще и не такие запахи проморгать можно было. Собравшись, Аля прошла от двери до окна, всмотрелась в затертый линолеум. Пусто. Почему же ей привиделось, что пол зарос... морковной ботвой, словно на грядке под сгорбленной сливой? Душистой и зеленой травой с мелкими шершавыми листочками.

            Сверху распахнулся шкаф, и из него водопадом хлынули пакетики – Аля прижалась к закопченной плите, готовая бежать сломя голову.

            Семена. Это просто коробка с семенами упала, открыла дверцу уцелевшего шкафчика. Ничего особого, так зачем же сразу паниковать, а?.. Аля присела на корточки и подняла один из пакетиков. Да, бабушка всю жизнь хранила здесь запасы для огорода: семена томатов «бычье сердце», драные колготки для подвязки огурцов, толченую яичную скорлупу...

            Захрустел пакетик с морковными семенами, Аля прислушалась. Взмахнула рукой, словно дирижируя воздухом, закрыла глаза и тут же дотронулась до мохнатых кустов. Отдернула пальцы, как от кипятка. Вдохнула, выдохнула.

            Погладила снова. Так и есть – крепкие стебли, теплые на ощупь. Потянуло запахом влажной горячей земли, семена зашептались в кулаке.

            Существо под обоями мерзко хихикнуло, зашуршало, и Аля рывком вернулась на грязную неуютную кухню. С трудом понимая, что вообще происходит, Аля сидела и меланхолично гладила морковную ботву, будто снова приехала на огород, надо набрать ягод китайки для компота и полить гладиолусы из черного негнущегося шланга.

            Аля вспоминала бабушку, вспоминала кухню, где плавили в кастрюльке сахар для леденцов, но воспоминания эти казались выцветшими и обрывочными, будто переписанными по нескольку раз на одну и ту же пленочную кассету. С каждым новым воскрешением в памяти что-то стиралось, исчезало, появлялись новые мелочи, не существовавшие в жизни, и все труднее было цепляться за настоящую бабушку. Линолеум под ногами сплошь превратился в травяное море, сочная ботва гладила ботинки.

            В холодильнике Алю дождались лишь прогорклое масло, бутылочки с уксусом для выпечки или покраски яиц, а еще шеренга рыбных консервов. В ящике плесневела морковь, щедро присыпанная белыми кругляшами таблеток. Мама говорила, что бабушка пьет лекарства от высокого сахара, давления и забывчивости. Видимо, последние таблетки не помогали, раз уж бабушка удобряла ими гниющую морковку...

            Зал встретил прохладой, из приоткрытой форточки тянуло морозом. Аля подумала, что надо бы закрыть деревянную створку, чтобы бабушку не продуло. Поморщилась, отгоняя наваждение. Так странно было понимать, что она больше не вернется. Диван еще помнил очертания белых боков, ажурная салфетка на столе вязалась ее полными руками. А вот и подаренная Алей кружка с желто-коричневым ободком водяного камня на стенках, будто ждет крепкого чая со смородиновым листом или горьких капель от сердца.

            И никого. Только дерево, выросшее прямо посреди гостиной, и Але бы удивиться, но она лишь стояла в молчании и смотрела на скрюченные ветки. Существо снова закопошилось под ковром, всхрюкнуло, обдало холодом, но Аля больше не боялась его. Чуть поджимала губы, но не боялась

            Корни дерева прорастали сквозь бабушкин драгоценный ковер и тянулись от чехословацкой стенки до толстопузого телевизора. На ветках трепетали желтые бумажки: в клетку и в линию, обрывки и толстые стопки, выдранные из тетрадей или ежедневников. Под потолком раскачивалась одна-единственная ветвь со свернувшимися темными листьями.

            Кора показалась на ощупь теплой, как будто под сухим деревом кипела жизнь: сердце гнало кровь по высохшим веткам, и стоило только поддеть кору ножом, как густое и багряное потечет, запачкает любимый бабушкин ковер... Его подарил дед, когда они все еще жили вместе. Потом дед из бабушкиной жизни исчез, и Аля так с ним и не познакомилась.

            Она сдернула записку, развернула ее. Существо заворчало под корнями, ощетинилось лапками, но Аля не заметила этого. Она срывала письма, словно опадающую листву, она читала все и сразу, взахлеб, она впервые видела эти кусочки бабушкиной жизни.

 

«Томочка! Пишу тебе с печальными вестями.

Егорка, Юлин сын, на днях попал в беду. Собираем ему деньги».

 

«Тома, здравствуй! Давно не получала от тебя письма. Ты черкани хоть пару строчек, ведь только бог и знает, сколько нам еще доведется

прожить».

 

            «Мамы не стало. Она все ждала, когда ты ей напишешь.

Ушла тихо, во сне, хоть и много на ее долю выпало страданий.

Тем вечером сказала мне, что ей тепло и совсем не больно.

А потом ушла. Не плачь, Томочка.

Им там мокро от наших слез».

 

«Будь здорова, сестричка. И все сестры, и брат наш за тебя молятся».

 

«С большой любовью и приветом к тебе, твоей дочери Яне, ее мужу Виктору и твоей внученьке Аленьке. Передавай, чтобы росла здоровой и умненькой, слушала маму с папой. Тетушка ее очень любит».

 

            Аля осторожно разглаживала дырявые листы. Некоторые строчки будто подсвечивались слабой белизной, будто твердили – ну же, взгляни, взгляни! И она смотрела, и читала, и понимала, что в письмах этих и останется бабушкина память. Ее старенькие далекие сестры, рано спившийся брат и мама, которая умерла задолго до Алиного рождения.

            Главная бабушкина святыня. То, что нельзя потерять.

            Ожил патефон в углу – заскрипел, зашуршал сухой полынью, и Аля оторвалась от дерева, сдернула последнее письмо и, не читая, прижала к себе. Патефон разразился частушками, звук то и дело обрывался металлическим скрежетом или тишиной, и тогда Аля слышала гулкий стук сердца. По пластинке змеились царапины и сколы, игла то и дело подпрыгивала, но патефон не умолкал.

            Аля даже разглядела название на медленно кружащейся грампластинке: «Частушки и страдания. А. Гуляева, В. Корженевская. Ташкентский завод». Воспоминания проклюнулись слабо, прорвались, и вот уже бабушка идет с тазом выстиранного белья, и музыка гремит на весь балкон, и пластмассовые прищепки с хрустом разламываются у нее в пальцах: «Забыла, безмозглая, на зиму их поснимать».

            Бабушкин голос зазвучал громко и бодро.

            – Ты опять здеся, чудо подковерное? – спросила она, и сквозь слова скользнула улыбка. Ослабев, Аля присела на толстые корни и зажмурилась.  

            Бабушка хмыкнула:

            – Может, животинкой моей будешь, а? Молока хошь? Домовые-то пьют молоко, но ты ж не домовой... Не кряхти, не надо мне тут! Ползаешь по квартире, а лица не кажешь. И как мне чаевничать тебя, чудо-расчудесное?..

            Еще одна частушка. Гармонь разлилась мелодией, заполонила грохотом пустую квартиру.

            – Как матери-наседки оберегают цыпляток своих, как коровы выкармливают теляток своих, как... Старая я стала, дай мне хоть свету! А-а-а, гадость подковерная! Ладно, сама уж, – щелчок лампы, шелест хрупких страниц, – как поют соловьи своим птенцам неразумным, так и молитвы мои пусть услышатся, пусть до внучки моей, рабы божьей, имя... ой, до Алечки донесутся, и здорова, и счастлива, и любима будет она во веки веков. Аминь.

            Тишина. Холод.

            – И пусть ко мне забежит хоть ненадолго, Господи, – шепнула бабушка.

            Щеки закололо болью. Надо отвлечься – прабабка Али была главной ворожеей на деревне, заносила молитвы и заговоры в толстую потрепанную тетрадь, которую бабушка привезла с собою с севера. Сестры всю жизнь обменивались заговорами в письмах, нашептывали на ссадины и радикулит, кровохарканье и скупого мужа, на рожу и сглаз. Аля видела это на желтых листах, но услышать вот так, от бабушки...

            Патефон старчески задышал, и Аля подползла ближе, прислушалась до звона в ушах. И вправду кряхтит. Это же бабушкино дыхание – хриплое, свистящее. Шепчет, и не разобрать почти.

            – Алечка...

            Игла поднялась от проигрывателя и указала на съежившуюся Алю. Бабушка болела в последние недели, вставала с трудом и все чаще отказывалась от еды. Бодрилась потихоньку, но угасала. Мама просила Алю приехать, а у той ведь сессия, а у той ведь драма в личной жизни, а у той ведь... А у той еще тысяча отговорок, только бы отложить поездку на потом.

            И бабушка передавала «денюшку», вручала маме соленья-варенья, просила не волноваться. Никогда не жаловалась, не говорила, если болит. Даже если болело так, что молчать не выйдет.

            Молилась ночами.

            – Бабушка... – позвала Аля шепотом. – Это твоя душа, да?

            Существо рассыпалось тягучим хихиканьем под ногами – проползло, вздыбливая тяжелый ковер, и в воздух поднялась удушливая муть. Аля закашлялась. Нечисть шмыгнула к тумбе с умолкшим патефоном, и... будто исчезла.

            Не душа, нет. Что-то другое.

            – Бабуль, ты прости меня... – шепнула Аля, обхватив себя руками. – Не сердись только... И сама знаю, какая я. Но ты ведь даже не умеешь обижаться, никогда не умела... Нет, чтобы мне приехать, посидеть, поговорить хоть. Знала, что ты не пожуришь даже... Прости, баб. Прости меня.  

            Аля тихонько заплакала, пытаясь отыскать нужные слова, но они никак не находились. Бормотала что-то, всхлипывала. Гладила патефон рукой. И только когда слабое тепло пробежало по пальцам, существо сыто заурчало и выползло в коридор. Скрипнула входная дверь, захлопнулась выстрелом.

            Ушло.

            – Я тебя раскусила! – вдогонку существу крикнула Аля, вытирая щеки. – Ты ведь всю квартиру... это тобой все заросло, да?! Воспоминаниями, которыми ей не с кем было делиться. Потому что она одна осталась.

            Тишина. И никаких ответов.

            В соседской квартире раздался визг, грохнула опрокинутая табуретка. Аля попробовала вспомнить, кто там живет. Кажется, Евдокия... Евдокия Ивановна? Семеновна?.. Она носила бабушке продукты, хоть и сама выглядела дряхлой старухой. Горбатая и остроносая, Евдокия всегда смотрела на Алю проницательными немилосердными глазами. Значит, теперь существо перебралось к ней.

            Из-под лампы показался картонный прямоугольник. Бабушка раньше писала на таких записки и втыкала в дверь, если уходила в магазин или к соседке. Мама ругалась, говорила, что это приглашение для грабителей, но бабушка лишь хмыкала, загромождая подоконники горшочками с рассадой или банками с солеными огурцами и зонтиками укропа.

            Круглые буквы, пляшущий почерк и трогательные ошибки – бабушка родилась в сорок втором, и учиться в непростые послевоенные годы ей было некогда. Зато она, сильная и несгибаемая, доработала до заведующей продуктовым складом, уехала с севера в степной металлургической городок, воспитала дочь и ушла, так и не дождавшись бессовестной внучки.

            Буквы расплывались перед глазами.

             «Алечка, вернусь через 5 минут. Баба».

            Тишина забилась в уши, заслонила и скрип, и причитания из-за стены, и сквозняки. Аля погладила выцветшие слова – обещаешь? Обещаешь, бабушка?..

            Золотисто-пластиковые часы на стене молчали – секундная стрелка вздрагивала, тянулась, но все равно возвращалась на место. Время с бабушкиным уходом будто остановилось. Сухие ветви расчертили комнату штрихами, зашелестело морковное море на кухне, упокоились под Алиной рукой письма от умерших родственников. Стрелка рвалась вперед, но ничего.

            Пять минут никогда не кончатся.

            Разозлившись, Аля в ботинках вскарабкалась на диван, мысленно извиняясь перед бабушкой, и сдвинула пальцем длинную стрелку ровно на пять минут. Часы щелкнули, загудели, и время потекло вперед. Будто хоть кто-то вырвался из этой паутины траура и пустоты.

            Аля, комкая письма и бабушкину записку, прислушалась. Вот-вот из подъезда послышатся тяжелые шаги – мама как-то привезла из соцзащиты новенькую блестящую трость, но бабушка из принципа ходила сама, придерживаясь рукой за перила или стеночку. Забренчит связка ключей: от погреба, от калитки на огороде, от квартир дочери и внучки, от тысячи других неизвестных дверей. Бабушка ввалится в прихожую, повесит пакет на крючок и шагнет к ней, к Але.

            Обрадуется, что внучка приехала.

            Аля ждала. Молчала, молилась про себя.

            «Пожалуйста, бабушка. Пять минут прошли.

            Возвращайся».

            Заскрежетал ключ. Распахнулась входная дверь.

            Аля спустилась с дивана и на ватных ногах вышла в прихожую.

            В полумраке мама стряхивала с капюшона снег. Заметив Алю, она улыбнулась – вроде и искренне, но так горько, что Аля сразу отвела взгляд. Мама кивнула:

            – Молодец, что приехала. Надо будет перебрать все вещи, оставить только самое нужное. Работы тут... Где-то ордеры на квартиру спрятаны, на погреб еще, их нельзя выбросить. Чего там у тебя?

            Аля глянула на руки:

            – Письма. От бабушкиных сестер и прабабушки.

            – Отлично, откладывай их в отдельную стопку. Давай сперва за комод возьмемся... Аль, ну чего ты? Вид такой, будто приведение увидела.

            – Почти, – через силу хмыкнула Аля. – Не приведение, нет... Всего лишь немного одиночества.

            Мама покосилась недоверчиво, но смолчала. Ушла в гостиную и крикнула оттуда:

            – А кто веток-то трухлявых натащил, а?.. Не было ж ничего.

            Аля поняла, что если сейчас же не выпьет ледяной воды, то просто-напросто свалится в обморок. Мама начнет суетиться, переживать, а ей и так страданий предостаточно. Надо обязательно дойти до кухни. Открыть кран с холодной водой, выбрать кружку почище и...

            Привиделось, да, горе, ничего не попишешь. Но ветки?!

            Линолеум на кухне устилала сухая ботва, сморщенная и выгоревшая, будто от беспощадного степного солнца. Аля растерла листочек в пальцах, принюхалась – морковь. Время сдвинулось, побежало, и полноводное сочное море превратилось в шелуху. Только письма и остались на память.

            Аля привалилась плечом к стене и подумала, что надо заглянуть к соседке, когда они закончат с разбором вещей на сегодня. Мало ли, вдруг у Евдокии хлеб кончился, или апельсинов она давно не покупала. Сбегать бы до магазина.

            Помочь.

            Кивнув себе, Аля вернулась в зал и с новыми силами взялась за работу. Старенькие часы всепрощающе тикали у нее над головой.