Татьяна Филатова

Филатова Татьяна Олеговна, 29 лет, г.Ульяновск

Член Союза писателей России с 2020 года.

Участница Всероссийских совещаний молодых литераторов СПР: Химки (Московская область), Уфа, Ярославль, Воронеж, 2018-2020 гг.

Участница Форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья. Участница Всероссийского литературно-издательского форума «Авторизация-2020». Лауреат журнала «Бельские просторы» (г.Уфа) в номинации «проза» по итогам 2019 года (№12, 2019).

Победитель (I место) литературного конкурса «Стилисты добра» в номинации «проза» г. Челябинск, 2020 г.

Призёр VII Межрегионального Слета молодых литераторов в номинации «проза», Большое Болдино, 2020 г.

Оборот

Мы открыли дверь из сеней во двор и разом сощурились от света и холода. Было трудно дышать, я закашлялась. Перескочили высокий порог, сбежали вниз с крыльца по обледенелым ступенькам и замерли. Наш двор, хлев, летний загон для кур, поленница, вязанки хвороста – всё было покрыто снегом. Дан толкнул калитку, и мы вышли наружу. Всё, что мог охватить взгляд, было слепяще-белым. Земля исчезла под толстым покровом, из которого высились только чёрные стволы сосен. Сквозь тёмные кроны проступал огненный диск небесного светила. Снег всегда приходил неожиданно, хотя все только его и ждали. Теперь засеянные поля не выморозит стужа.

Дарена натянула материну пуховую шаль с шеи до носа, Меньшой захлопал слезящимися глазами, Милорада рассмеялась, подхватив тонкими пальцами искрящийся снег.

— Ну что? Кто первый до Свиязи? – звонко кликнула она, пока остальные приходили в себя от неожиданного и забытого за год холода.

— Морозно, – прошептала Дара.

— Мила, может до двора Белавы добежим и назад? – протянул Меньшой.

— Испугался? – засмеялась Мила.

— Ноги замёрзнут.

— А я тебе говорила, отцовы порты надевай!

— Кто бы ему ещё их дал! – одёрнул её Дан.

— А кто хотел на ичетиков примёрзших посмотреть? – всплеснула руками Милорада, – Я что ли? Слышал деда Некраса: сегодня пропустим, потом их Водяной изо льда выручит и к себе на дно утащит, так и не увидим.

— Страшно, – всхлипнула Дара и прижала ладони к щекам, которые уже тронул румянец.

— А ты что скажешь, Ясна? – спросил Дан.

Все замолчали и оглянулись на меня. Я подошла к Меньшому, застегнула верхнюю пуговицу да покрепче затянула его ремень. Прошлой ночью первые холодные ветра добрались до наших земель, принесли зимние тучи, и удар мороза сковал Свиязь, пока снега немного, можно и посмотреть…

— Не бойтесь, – улыбнулась я Даре и Меньшому, – мужики уже прорубь пробили, бабы уже за водой сходили. Дан, возьми его на руки, а то замёрзнет. Помнишь, как он в ту зиму болел? Сбегаем быстренько.

Милорада с хохотом побежала вниз к реке, за ней засеменила Дарена в материных башмаках, в которых ноги у неё то и дело разъезжались и цокали о мёрзлую землю, за ней Дан с Меньшим на плече, я последняя. Снег замёл все тропки, которые пришлось протаптывать сызнова. Спуск был крутым, боясь упасть, я остановилась и обернулась на наше селение: на белой горе за высоким бревенчатым градом высились большие дома, резные коньки и петушки над кнесами крыш торчали на фоне серого зимнего неба. Домов столько, что отсюда всех не увидеть, только белые от снега лоскуты – полосы крыш, мелькают за высокими деревьями. Вспомнив о том, что лёд на Свиязи мог ещё не окрепнуть, я поспешила вниз. Там Дарена и Милорада ощупывали ногами границу реки и берега.

— Ну что там? – крикнула я им издалека.

— Видать крепкий, – неуверенно отозвалась Мила.

— Ты чего стоишь, – крикнула я Дану, – кто тут старший?

— Ты, – скоро ответил он.

Я подошла поближе, осторожно перешла по берегу и наступила в снег, под которым сквозь тонкий кожаный башмак ощутила холодную твердь. Мысленно успокоив себя тем, что в такой холод река не могла не замёрзнуть, я легонько опустила вторую ногу. Лёд выдержал. Провела ногой по снегу, раз, другой. Подо мной открылось речное дно сквозь пласт мёрзлой воды. Ещё зелёные тонкие водоросли так и застыли, был виден светлый речной песок и мелкие камешки. Присела на коленях и рукавицей расчистила снег вокруг себя. По толстому льду причудливыми узорами на разной глубине замерли белые пузыри.

— Дан, принеси мне сосновых веток.

Собрала их в охапку и подметала снег, а под ногами раскрывался тёмный простор застывшей реки. Дан отпустил Меньшого, и все собрались вокруг меня, я же велела им не стоять рядом друг с другом, а разойтись немного поодаль. Чем дальше я шла с веником из сосновых веток, тем больше раскрывались речные дали, темнее и глубже становился мир под нами. Тут и там лёд пересекали извилистые трещины толщиной до самого дна. Были видны ветки, утопленные на рыбалке рогатины, уплывшее полотнище одёжи, узорный гребень торчал на самом дне.

— Ясна, как ты думаешь, Водяной-дедушка на нас не разозлится? – спросила Дара.

— Не разозлится, мы же его не тревожим. Но дальше не пойдём, там Свиязь уже глубокая и течение быстрое.

— Ой! – вскрикнул Меньшой.

— Что там? – Дан поворотился вокруг себя.

— Гляньте, на дне что-то, – испугано ответил малыш.

Мила была к нему ближе других, но замерла, глядя на меня. Я пошаркала по льду к нему, на дне что-то блестело, отражая свет сквозь толщу льда.

— Это мёртвая рыба замёрзла, бок блестит.

— А не ичетики? – прошептала подошедшая Дара.

Мила засмеялась.

— Нет ичетиков, – протянул Меньшой и звучно хлюпнул носом, – у меня ноги замёрзли.

— Идёмте домой, а то ещё заболеем с непривычки, – я взяла Дару за красные холодные пальцы, – рукавицы натягивай, а то руки ломить будет.

Дан закинул Меньшого на плечо. Пока поднимались на холм, снег повалил хлопьями.

— Ясна, а ты видела ичетиков? Они страшные? – спросил малыш.

— Нет, не видела.

— Ты деда Некраса спроси, он тебе столько страшилок расскажет, — ответил ему Дан.

Я услышала скрип шагов слева, круто повернулась, чтобы увидеть идущего.

— Доброго дня, Большаковичи, – звонко окликнула соседка Белава, – приходите сегодня к нам сумерничать?

— От чего же к вам? Разве ваша очередь? – отозвалась Мила, поднимающаяся снизу.

— Наша, наша, а то чья же! Придёте, Ясна? – Беля остановилась, запыхавшись на морозе, глядела на меня, ожидая ответа от старшей.

— Отчего же не прийти, придём, – кивнула я.

— А Веля позвала? – крикнула Мила.

— Позвала, – улыбнулась девушка.

— А Ждана?

— И его позвала.

— Ну тогда и меня ждите! – засмеялась Мила, побежала со всех ног к Белаве, напрыгнула и с визгом повалила её в снег. Подоспел Дан, оставил мне Меньшого, прыгнул к девушкам. Дара тоже сунулась было к ним, но её только сшибли с ног и засыпали снег заворот, она вернулась ко мне.

Дома я стащила тулупы с Дары и Меньшого, развязала влажные онучи, отряхнула башмаки, помогла им взобраться на высокую лавку у печи, и укрыла отцовым тулупом. Сама подставила старый резной сундук с другой стороны и забралась с ногами, прижалась боком к теплой стене печи и слушала, как дети кутаются и пищат, подсовывая друг дружке под бока холодные ладони. Они ещё маленькие. Дара летом вошла в возраст девушки, до этого звалась Малушей, а у Меньшого только через пять зим имянаречение.Я всех старше, между нами с Милородой три зимы. Я родилась от отца, а она от матери после их первых Ярилок. Меня отдали отцу, когда ему было пятнадцать зим, а матерь он взял вместе с Милой, когда женился. Дан старше Милы на одну зиму и родился от материного брата, жена того умерла родами, а сам он замёрз насмерть десять зим назад. Только Дара и Меньшой оба от родителей родились.Это всё нам рассказал дед Некрас, он безногий и живёт с нами вот уже третью зиму, никто не знает точно, чей он по крови. Дед спит на скамье напротив печи, никакой работой не гнушается: лапти, корзины плетёт, черевики шьёт, башмаки на деревянной подошве, и вообще по дереву большой мастер, сделал нам наличники на окна с громовым знаменьем, а в эту зиму Дана обещал маски по-своему научить мастерить, чтоб ряженым ходить. Не из кожи, а из дерева. Для Дана это всё шутки, а дед сказывал, что маски такие должны быть, чтобы навьи за своих приняли.

Скоро праздник начнётся, самая тёмная ночь в году грядёт и тёмное время. Дед Некрас говорит, что в эту пору открываются проходы между нашим миром, оборотным и девятью небесами. Мы празднуем шумно эти священные дни. В печи уже тлел дубовый бадняк, Мила договорилась с Даном на его одёжу, чтобы парнем казаться. Козу нашу гурьбой по домам водить будут да всем хозяевам гадать, играть в Кузнеца, в поле слушать, соседей по ночам пугать. Помню, как в том году их выручали, когда им двери дровами, сохами, боронами так завалили, что из дома выйти нельзя. Вся весь гулять будет. Работу побросают, никому не усидеть дома в эту вереницу дней. Даже новожеи в тот год из калиток выглядывали. Свои вроде, а с нами на праздниках не сидят. Приплыли они по Свиязи два лета назад и жить остались от того, что к нами на торги из-за моря богатые ладьи заплывают и златом платят. Женщину их Соломея зовут, приехала к нам с мешком морской соли, угощала, от того мы её по-своему Солей зовём, ещё она вышивает тонко золотом, нас научила. Оттого наш отец-Большак и позволил её семье остаться. В половину дома на окраине их поселил. Хочу попросить его, когда вечерничать будем, чтобы он и в этот раз новожеев на наше гуляние пригласил.

Вечера зимой тёмные, но весёлые. Мои сестры и братья еле усидели за столом, дождавшись, когда закончит трапезу отец. Похватали работу без разбора и босяком побежали в сени. Я за ними да слышу в нижней избе громко заблеяли овцы, приплод родился. Хотела спуститься, а в сенях голоса:

— Отчего Ясна осталась? Там женихов много, – прошептала Дара.

— Не знаю, – вполголоса ответила Мила, звеня стеклянными бусами, –Ясне не до того уже, хоть бы вдовец какой взял.

— Зачем ей вдовец?

— Так молодой на другой жениться может. Надо было ей беречь себя, теперь куда такой?

— Ясна хорошая!

— Хорошая-то хорошая, да только мы с тобой замуж не выйдем, пока Ясну не просватают.

— Мне рано замуж.

— А мне?

— Тебя возьмут, ты вон какая.

— Когда? Я сейчас жить хочу!

Я закусила губу, тут ворвался третий голос:

— Кто бы говорил, Мила! Ясна нам что мать, ты бы без неё давно непряхой прослыла.

— Не твоё это дело, Дан, моё приданое считать! – хлопнула дверь, Мила ушла, за ней вышли и остальные, голоса исчезли.

Я замерла у двери, не решаясь войти в пустые сени. Посмотрела на пол, недавно вычищенный матерью скребком. «Сама виновата». Постоянная тьма с левой стороны стала давно привычна мне. Держишь прялку немного правее, да при работе отклоняешься всегда в одну сторону, вот и всё. Но я до сих пор не люблю, когда ко мне кто слева подходит.

— Ясна, а ты чего здесь? – мать подошла сзади и опустила руку на правое плечо.

— Овцы блеяли.

— Посмотрю, иди, – она улыбнулась и прошла вперёд меня в сени. Дверь за ней закрылась. Я поворотилась взять работу. Посмотрела на свою узорчатую прялку да старинное веретено с розовым пряслицем, отложила и взяла рогатину да цветные нити. На рогатине плести пальцы ломит, но узор совсем другой выходит, следить за ним надо, не отвлекаться да смотреть, чтобы нити снизу не запутались. С такой работой не до игр и смеха, бывало Мила днём уйдёт гулять, да до ночи у кого-нибудь засидится, за мной уже не заходят, так я и наловчилась плести. Сижу одна у печи, огонь потрескивает, ветер воет, а я узорничаю.

Толкнула дверь в сени, затем дверь во двор.

Вновь опускалась тьма. С серого неба за лес уходил последний свет и вставала блуждающая Волчья звезда. С высокого крыльца были видны макушки сосен, крыши соседских домов по бокам и белая ледяная гладь прямо. Из-за метели невозможно было понять, где на другом берегу закачивалась земля и начиналось холодное зимнее небо. Я вышла за калитку. Снежинки залепили ресницы, и под ногами вихрями кружила позёмка, поднимая рыхлый снег, в открытых местах столбы снега к вершинам сосен взметались. Просветцы соседних домов были открыты, оттуда жар и печной дым поднимался прямиком в серое поднебесье, предрекая холодный день, а многоголосье женское отовсюду льётся. От того тишина ночи, будто, в разные стороны разлетелась, и тьма отпрянула. Кто прядёт, кто вяжет, кто шьёт, за зиму всю семью надо одеть. Там же парни маски строгают да хвалятся у кого страшнее выходит. Жировой дом был недалеко, просторный, почти как наш. Зашла, поклонилась хозяевам, а парни уже скамьи вдоль печи составляют, да горка лучин наколота лежит.

Увидев Елизара, я по привычке перекинула волосы на левую сторону и села к стене. Елизар был из новожеев. Его мать, Соля, сюда привезла и родителей своих. Мы дивились, что отца, мужика в доме, у них не было, только старик-отец и стали помогать. Поначалу Соля их всех кормила, а житом мы помогали. Елизар был ровесником Дана, аработать как он не привык, но вырос и стал ходить с нашими мужиками сеять. Только снег сойдёт, мужики рано на рассвете в поле идут. Раздеваются до нога, а жито в мешке из старых портов несут, так мать Елизару раздеваться не велела. Когда он первый раз шёл, мой отец увидел его в портах и прогнал, сказав, что так всё дело испортит. Ещё сказал, что, если живут они у нас, на нашей земле урожай хотят растить, значит, к нашим законам привыкнуть должны. После стал Елизар раздеваться, но только на время посева. А на Купала и на Ярилки мать до сих пор его в доме запирает.

Рядом со мной села Мила, наколола кудель на прялку и крикнула через лавку Велю:

— Что-то маска твоя на бабу толстую похожа, совсем не страшная!

— Совсем сдурела? Ты где у баб зубы такие видела? – ткнул на длинные стебли брюквы, изображавшие клыки.

— Так ведь не страшно!

— Поглядим, поглядим! Встречу тебя ночью вот и поглядим.

Мила засмеялась, оглянулась на меня, потом на мою работу и будто о своей вспомнила, поправила кудель и прошептала:

— Ясенька, ты на рогатине пояса выплетаешь, а потом всё это братьям да стрыям мужа достанется. Ты бы хоть для них на дощечках плела, а себе на рогатине.

— Мне не жалко, – в ответ отмахнулась, – да вдруг не будет у него братьев да стрыев?

Мила улыбнулась, поднялась со скамьи и пересела прямо на пол к печи.

— Куда ты? – удивилась я.

— Темно там, – на весь дом ответила Мила, – да из лавки какая-то зазубрина больно торчит. Елизар, посмотри?

Я онемела. Чего творит! С Елизаром мы рядом никогда не сидели, общение наше приветствиями только и оканчивалось. Но отчего-то помнила я всё, что про его семью отец дома рассказывал. Как его мать овец стричь не умела, как в первую зиму им одежу всем селением собирали, как Елизар по-нашему говорить не мог. И сейчас смотрел он бычком на всех наших из-под белых бровей, да не со злом. Когда он встал с места, я подвинулась ближе к стене и совсем низко опустилась к рогатине. Он не смел отказать Миле, медленно прошёл через всех и пока он приближался, мои пальцы быстро-быстро перебирали разноцветные нити. Елизар молча подошёл к скамье, постоял и ничего не сказал Миле.

— Ну, показалось, значит, – хмыкнула она, – а раз нет ничего, садись. Девки, давайте завтра все с рубашками и иглами придём. Нам Ясна покажет, как хитро она вышивает своими волосами.

— Ой, да, Ясна покажи! Красота-то какая, – подхватила Беляна.

— Мужу будущему какой оберег: рубашка вышита, а в нитях волос жены, – не унималась Мила, – только у тебя, Беля, всё равно так ладно не выйдет, у тебя волос серый, а у Ясны что утренняя заря.

— В кого такие волосы? – вдруг тихо, не перекрывая смех девушек, спросил меня Елизар.

— Говорят, у праматери нашей волосы огненные были, и сама она смелая была и бойкая, что огонь, – я не поднимала голову от плетения, – жена Великого Большака, от них наш род начался.

— Давно это было? – вполголоса спросил Елизар.

— Давно. Отсюда, – я кивнула за дверь, – говорят, всё и пошло, с этого берега Свиязи. После пращуры долго у леса жили, потом обратно переселились. От того, что здесь место для торговли бойкое.

— Ещё бают, будто у нас ведунья в роду была, – улыбнулась Мила, подняла брови и глаза округлила на Елизара, – с духами говорила, она нас от леса спасла. Красивая была, загляденье, только в жертву лесу себя принесла. Дочь тогдашнего Большака.

— Какая дочь? Невеста Большака Рослава Мстивоя! Того самого, что отмстил южанам за смерть брата. От него у нас злато появилось, богато жить стали, – недовольно хмыкнул Дан.

— Это у которого три дочери и все Рады? – заинтересовалась Даря.

— Да, и сын Радислав.

— А лес что же? – спросил его Елизар.

— От леса мы сюда переселились.

Все замолчали, слышно было, как трещит смола в сосновых поленьях в печи. Тут дверь распахнулась и с шапкой набок посреди нас возник Вихор и прямо с порога:

— Давайте, ребята, в голосянку играть! Кто не дотянет, того мы за волосы-ы-ы, – зычно крикнул он.

Все мигом встрепенулись, подхватили это «ы-ы», никто не хотел проиграть, а Вихор старался нас рассмешить, хватал девок на руки да кружил по избе, чтобы сбить. Так и начались игры и потехи.

Раскрасневшаяся, из тепла я вышла в ночь. Беля нечаянно села на маску моего брата и отломила ей рог, Дан разозлился, теперь только дед Некрас мог помочь. Веселье пошло, пришлось забрать личину с собой, а то доломают. Я прогулялась по скрипучему снегу к краю холма над Свиязью, посмотреть. От снега ночь была не так уж темна, снег перестал, на другом берегу стала различима полоска леса. Зимнее небо не темнее леса, ничто не темнее леса. Поворотилась к жировому дому, подхожу, под ноги упала полоска света, дверь хлопнула. Елизар вышел, остановился и смотрит на меня. Мы поравнялись, я вставала в пол-оборота.

— Домой возвращаешься? – спросила я, перебив молчание.

— Жарко там, – коротко ответил он.

— Где твоя маска?

— Я не делал.

Я это знала, но отчего-то хотелось мне узнать, как новожеи эти весёлые дни проводить будут.

— Почему?

— Нельзя нам ваши праздники встречать, свои есть,  – он смотрел на однорогую личину у меня в руках.

— Отчего же?

— Что вы празднуете в эти дни? – нахмурился Елизар.

— Рождение нового светилы, победу света над тьмой. А вы?

— Тоже Рождение…– он потупил взгляд, его смуглая кожа от мороза покрылась красными пятнами и кончик носа заалел.

— Отчего же не праздновать вместе? – я встала напротив него.

— У вас жгут колёса, приносят кровавые жертвы.

— Жертвенных животных приносят богам, в Ирие они расскажут им о нас, – я направила прядь волос на левый глаз и сделала ещё шаг к нему. Отчего-то же он вышел на мороз за мной да весь вечер ненароком касался рукой моего локтя. А когда Вихор меня на руки подхватил – дёрнулся и насторожено наблюдал за нами.

— Во что вы верите?– твёрдо, звонко и горячо спросил он.

— Что ничто не уходит, и колесо жизни вечно. А вы? – моё дыхание на морозе коснулось его лица.

— В жизнь вечную…

Он поднял на меня взгляд, поднёс обе руки к груди со сжатыми в них рукавицами, перешагнул с ноги на ногу и быстро пошёл прочь со двора. Я только обернулась и смотрела, как у следующего дома он перешёл на бег.

Из двери выглянула любопытная Милорада. Постояла немного, огляделась, потом выпрыгнула на крыльцо.

— А Елизар где? – пропела она.

— Дома.

— У себя?

Я кивнула. Мила подошла ко мне, весёлая и смешливая от песен и игр. Обняла, схватила руками, да сжала, что есть мочи. Она была мне по плечо, оттого ей приходилось тянуться. Посмотрела на моё лицо до половины укрытое волосами.

— Ясенька, ты очень красивая, – грустно сказала сестра.

В ответ я молча улыбнулась и наклонилась к ней, прядь волос спустилась с глаза. Мила замерла, затем хотела было поправить прядь, но в последний момент отдёрнула руку и вместо этого погладила меня по плечу, быстро-быстро заговорила:

— Накололась на ветку, значит боги зачем-то дали это тебе. Ты вон какая, тонкопряха да рукодельница. Найдётся счастье твоё! – неловко улыбнулась и добавила, – воротимся?

— Я устала, домой пойду.

Сколько себя помню, на лице, будто инородное пятно, был белый, ничего не видящий, пустой, мёртвый глаз и тёмный шрам над ним. Шрам со временем посветлел, расправился, теперь еле заметен, а глаз таким и остался. Мать сказывала, как-то летом я в дом забежала, ещё малая совсем, а вместо глаза месиво какое-то. Она меня примочками да мазями, а глаз спасти не получилось. Так и живу. Никто не дразнил меня, даром что ли дочь Большака Гордислава. Я привыкла, но иногда, как подумаю, изнутри что-то поднимается и слёзы сами наворачиваются. Глаз мёртвый, а плачет. Вот и теперь шла до дому, передо мной пелена от слёз, но на морозе плакать нельзя.

Под ногами сетки из теней от веток, месяц взошёл, да тени весь снег располосовали. Глаз глазом, а невеста я порченая, да ещё кожа досталась мне такая бледная и как дотронешься – синяк. Летом особенно заметно. Оттого сложили обо мне селяне будто я тоненькая, да больная. Ничего, что болею поменьше многих. По моим летам уже девкой не ходят, за мужем живут. Два десятка через лето будет, перестала я ждать, что возьмёт кто. Игры играть, на Ярилки бегать за мной поболе, чем за другими идут, да только теперь все те парни уже женились. По малолетству на посиделках меня чурались, сначала жалели, после имянаречения старшие девки собрались мне приданое шить всем миром, говорили, что я не сдюжу. Я на их работу поглядывала, а как сама собралась вышивать, они за меня то нитку в иглу вставят, то пальцем водят, указуют, куда эту иглу колоть, будто я на оба глаза слепа. Вдруг эта жалость подруг так опостылела мне, что я такой вой им учудила, разогнала всех, а за ночь целую скатерть на кросне выткала. С тех пор рукодельничала я одиночкой.

Месяц из-за крон кажется, просветцы соседских домов моргают. Я со всех ног побежала к себе.

 

***

 

Утро разбудило нас бледным светом, небоскат запорошило снегом, а огненное колесо сквозь завесу было перламутровым, как материны бусы. К полудню налетела метель, затем разветрилось. Я сидела на заснеженном холме близь реки в лучах дня и смотрела на свет. Свиязь превратилась в белое искрящееся поле, только обустроенная прорубь тревожила спящую воду. У меня под ногами птички сплели кружево своих следов на снегу вокруг сухих трав. Я подхватила коромысло, надо принести воды засветло, чтобы не набрать с ней чего недоброго. Пока поила овец да коров в нижней избе, день пошёл на вечер. За загородкой, наваленное большой пушистой кучей, томилось сено. Подошла ближе и запустили пальцы в сухие стебли, замерла от душистого запаха. Травы – это волосы земли, придёт весна и завьются кудри нового лета. Овцы настороженно заблеяли, дверь притворилась. Я подскочила на звук, в темноте не разобрать гостя.

— Прочь! – не удержав страха, крикнула я.

— Я за молоком пришёл.

Елизар робко опустил глаза в пол, в руках – пустой кувшин.

— Ты зачем пугаешь? Как тебя Лютый впустил?

— Меня Мила пригласила, когда узнала, что у нас случилось.

— Случилось? Тсс, – прошипела я и вытолкала его во двор. Пса не было на привязи. Перед лицом замельтешил снег, словно стая мух, которую вдруг спугнули. Опять метель принесло, снежинки жгли разгоряченное лицо.

— У нас корова умерла, – тихо произнес Елизар.

Я смотрела на него молча, но в голове поднялся вихрь недобрых мыслей. Коровы умирают – ничего хорошего не жди, особенно в зиму.

— Ты зачем тогда по дворам-то ходишь? От неразумения?

Елизар насупился и молчал, мне хотелось прогнать его – разносит тут всякое, жалко его было, но свою животину тоже жалко.

— Тебя Мила в дом пригласила? Или молока дать предложила?

Он молчал.

— Вот и нечего ходить. Иди. Я сама принесу.

Отец стоял напротив печи, заломив руки, и смотрел на лик нашего рода, не обернулся на звук моих шагов. Он уже обо всём знает, он всегда всё узнавал первым.

— Что делать? – спросила, будто вторя его мыслям.

— Опять поможем, не пропадать же им с голоду. У соседей две коровы не едят, не пьют, не доятся. Всё из этих…

Мы переглянулись. Отец был сердит, зашагал, грузно ударяя пятками по полу, поглаживал седую бороду левой рукой, в правой сжимал необструганную рукоять.

— Не было у нас, сколько себя помню! А кто же это привёз? По соседним весям ходило, да до нас не добралась! Мы всегда законы предков соблюдали. На этой земле жили и живём, не уж-то законы наши не чтить здесь? Терпели духи, да всему предел наступает. А коли так, пусть к морю своему возвращаются, давно пора. Вот Свиязь в воды войдёт, назад их отправим, коли живы будем.

— Отец…

— Ясна, – он повернулся ко мне, недобро блеснули чёрные глаза, – не будем дом этими разговорим чернить.

Коровья смерть пришла? Завозят её приезжие, и бывает она зимой. А если нет? Выручили мы новожеев молоком. А на следующее утро заболела у них Соля.

 

***

 

Я вышла на высокое крыльцо, на утро поглядеть, светом умыться от ночных мороков. Детей наверх попрятали, к отцу мужики со всех домов собрались. Долго сидели, потом спорить начали, мы с матерью прижали к себе младших покрепче, а заснуть всё равно не смогли. Лежали, всё голоса, шаги, скипы слушали. Мороз всю ночь трещал на крыше, я боялась, что бревна в стенах лопнут, он свистуном свистел, да дубиной оземь бил. Знать совсем округу сковал. Даря с собой нашего кота принесла, укутала, рядом уложила, он смирно лежал, мурчал, грелся у неё под боком, хотя в другой день выскочил бы из рук.

Теперь настало новое утро, холодное и мглистое, земля озарилась, но день не сулил хороших перемен. Я выдохнула в морозный воздух. Мать возвратилась из нижней избы с огнивом и топором. Поднялась на крыльцо, приобняла меня и с улыбкой сказала:

— Здоровы, едят хорошо. Я их побольше накормила, да как положено живым огнём, да железом обнесла. Дед вот это дал, – разжала ладонь, в которой лежал медный колокольчик, – повеселей будь, Ясенька, обойдётся.

— Всем вместе собраться и прогнать?

Мать вздохнула.

— Кого прогонять-то? Мы не ведаем. Да и кто пойдёт?

Она зашла в дом, собирать трапезничать. Отец надломил хлеб, я смотрела на него, а сама думала о семье Соли. Все их чураются, есть ли у них сегодня на столе добрый хлеб, да не скисшее молоко? Родители не позволят идти к их дому.

— Как быть? – спросила я, выйдя на двор за отцом. Он, накинув толстую медвежью шкуру мехом наружу, понёс кому-то половину барана, зарубленного в первые холода и в зиму висевшего на крючке в нашем погребе. Мы с Даном подходили отрубать мёрзлые куски мяса к трапезе для матери, теперь отец кому-то остатки взял. Держал за толстую ногу, а туша касалась земли.

— Есть надо вдосталь, в тепле быть. К новожеям не ходите.

— Духи рода да помогут.

— Тёмные дни до Коловрата и после, пока Светило не разгорится. Как начнёт набирать обороты новое колесо года, прибавится на лапку – легче будет.Сдюжим.

— А у новожеев что?

— Елизар здоров, а старики Солю выхаживают. Иди в дом.

— А если прогнать?

— Нельзя её больную.

— Не больную. Болезнь.

Отце поднял брови и подошёл ко мне ближе.

— Прогнать-то это по нашим законам. А к ним-то что приклеилось? У нас свои боги, у них свои. Нам их богов тревожить? Мало нам своих бед?

Я кивнула, хоть и не согласна была.

За столом Мила держала замёрзшее лицо над паром, клубившимся от целебного сбора. Она сжала плечи под козьим платком, в полутьме особенно походила на мать. Я подсела к ней и отхлебнула её питьё: терпкий, густой, горьковатый вкус зверобоя, душицы и чабреца обжёг горло.

— Болеть не будем, – еле слышно произнесла Мила, глядя в красный угол. Дед Некрас прошептал:

— Чтобы не болеть, нужно прогнать погань.

— Чего? – сестра вскинула удивленный взгляд.

Я кивнула, дед думал то же, что и я.

— Косы, серпы, молотки, заслонки. По-нашему, – объяснила я.

Сестра подняла брови, на длинных ресница застыли капли пара.

— Мила, ты колядовать хотела. С ряжеными ходить. Соберём всё железо, покричим, да повизжим. Вдруг выбежит. Поймаем, да убьём.

— Ясенька, откуда ты такая смелая? Покуда это игра, я играть рада, а тут другое. Мне страшно.

— К нам не приклеится, – сказала я, знаю точно, потому что вижу.

Мила сощурилась.

— Или из-за Елизара всё? Он коли выживет, то в жёны возьмёт?

— Да коли им выжить!

Она нахмурилась. Дед Некрас одобрительно закряхтел.

— А отец что? Ты как узнала?

— Я сама видела, хочешь верь, хочешь нет. Помочь надо болезным, зима в разгаре самом. Попробуем, я вперёд всех пойду.

Мила губы сжала, посмотрела на меня, а потом мелко закивала.

— Я скажу подружкам нашим и парням.

— Скажи только, что мы охотимся за кошкой. Кто увидит, что на шум кошка выбежала, и свою в ней не признает, да убьёт её, тому весь год счастье.

— А на самом деле на кого охота?

Я замялась. На болезнь? На злых духов, что в кошку обернутся.

— На Коровью смерть, – кивнул дед Некрас.

Мила вскрикнула и перевела на него перепуганный взгляд.

— Ш-ш, она людям не страшна, на то и Коровья, – сказал он.

 

То место, куда закатилось светило, горело на горизонте красной полосой. Отец из ушёл да так и не воротился, а мать зерно, дом, затем и всех детей заговаривала. Я тихонько собрала всё железо, что под руку попалось, укуталась, выскочила за двор, за мной Мила и Дан. Коровья смерть, говорят, что старуха с крючковатыми пальцами. А что на людей напало, тоже недалеко от неё ушло, человек, что корова. На Коляду караваи рогатые печь надо, рожки. А коровызаболеют в самый праздник…

Подошли парни хохотали, толкали друг друга.

— Личины надевать? – спросил Вель.

— Надевай, отчего же не надеть, ты вон рога какие к ней приладил! – нарочито весело пропела Милорада.

— Так настоящие они! В лесу нашёл! – гоготнул он и прихватил Милу за бок, к себе прижал.

— Куда мы идём? – спросил Вихор.

— Так новожеев же пугать, – усмехнулся мой брат, которого уже подговорила Мила, – погремим у них под окнами.

— А не рано?

— Их попугать никогда не рано!

Мы подобрались близко-близко к дому Елизара. Мила сказала:

— Ребята, давайте в игру сыграем. Кто первый кошку поймает, да прибьёт, тот будет козу по домам водить, а кто с козой, тому больше всех угощений дают.

Все согласились. Заснеженная земля отражала сумрачное небо так, что окружение кажется различимым. Только лес, затеняющий небо, и тени от деревьев оставались чёрными. Я гнала от себя страх, старалась успокоить сбивающееся дыхание, а ребята хохотали и пританцовывали. Окружили дом, Вихор заулюлюкал, и все ударили в свои снасти. Громыхали, что в весенних тучах гром, железо блестело в темноте. Толи от страха, то ли взаправду тени под нашими ногами дрогнули. Я вцепилась в них взглядом, чёрное в ночи расплывается, не разберёшь: ребята пляшут или темнота? Оглянулась на своих: смеются, подпрыгивают, но на снегу другой танец.

— Сестра, посмотри на снег, – сказала я, притянув её за рукав.

— Чего там? – весело ответила Милорада.

— Видишь тени?

— Какие тени ночью?

Я посмотрела на неё и поняла, что Мила ничего не видит.

— Видимо, в глаз что-то попало, – ответила я и отпустила её.

Чёрные полосы извивались по земле, что змеи, в такт ударов молота.

Дверь у новожеев распахнулась.

— Пошли вон! – крикнула нам бабка.

Тени взмыли вверх по земле на пригорок и унеслись в лес. Следом за криком с крыльца слетел Елизар и бросился к нам.

— Мама спит! – выпалил он.

Я продолжала смотреть туда, куда ускользнуло видение, пытаясь понять взаправду ли это, как тут Вихор во всё горло крикнул:

— Смотри, кошка! – из-за ворот выскочила кошка, морду к лесу поворотила, – ваша?

— Нет, – ответил Елизар.

— Гони её, братцы, бей её! – закричал Вихор, животное бросилось бежать, ряженые поскакали следом. Бабка швырнула им в след кочерыжку.

— У, поганые!

— Так мы же от вас болезнь прогоняем, – ответила ей я.

— С вашим танцами только хуже погань пригоните! – ударила клюкой в дверь и скрылась. Мы остались вдвоём. Елизар обернулся было, но не пошёл в дом.

— Как там? – я кивнула на их половину дома.

Он пожал плечами. На нём был драный овечий полушубок с чужого плеча. Елизар то и дело вытирал нос и глядел себе под ноги. Потерянный, далеко от дома, на чужой земле, без отца, с больной матерью и двумя стариками, да ещё и корова-кормилица умерла. Мне стало его так жаль, всех их, что я не утерпела и обняла его. Раскрыла руки и что есть сил прижала, как брата или как сына, будто стараясь унять его страх. От робости он отворотил лицо, мой нос защекотали его снежно-белые волосы, пахнущие незнаком запахом, укрытые старой валяной шапкой, Елизар не отпрянул, не ушёл. Смирно стоял, опустив руки вдоль тела, поддавшись мне.

— Я завтра приду. Принесу вам хлеба, яиц и молока, – заверила я.

Но не пришлось – чуть зародился день, Елизар сам пришёл. Встал к забору, наш Лютый залаял на него, я выглянула за калитку посмотреть, кто там. Елизар улыбался, смуглое лицо горело румянцем, глаза блестели. Я вновь прикрыла платком свой больной глаз, при свете дня он казался особенно уродливым.

— Лучше ей. Говорит, выздоровеет, – выпалил юноша, не здороваясь, потом закусил губы, коротко оглянулся и добавил, – это ты помогла?

— Не знаю, да и не важно. Главное, мать твоя уже не такая хворая. Подожди здесь.

Я вынесла ему узелок.

На следующий день все готовились к празднику. Наступал Коловорот. С мотком конопляной верёвки я вышла за околицу. Собралась до ближайшего леса за сосновыми лапами, а тут слышу позади шаги. Обернулась – Елизар.

— Ты? – я дёрнула платок на лицо.

— Я за водой ходил, тебя увидел.

— А где вода?

— Отнёс.

Отнёс и меня догнал?

— Как мать?

— По дому ходит, ко двору пока нет.

Я кивнула.

— Ты в лес идёшь?

— За ветками.

Елизар сделал два шага вперёд, я не двигалась.

— Можно мне с тобой?

— Тогда ты вязать и нести поможешь.

Он кивнул. По занесённому снегом лугу мы шли к лесу. Летом здесь косят траву на сено для животины, я вспомнила медовый запах цветов. Слева стояли берёзы, с которых мы на Купала срезаем упруги молодые веточки. Под ногами скрипел снег. Волчье время, в лес с голыми руками заходить нельзя. Прямиком к крайним молодым сосенкам да домой.

— На растопку ветки? – спросил, наконец, Елизар.

— Нет, мы ими дома украшаем.

— Потому что вы лесу поклоняетесь?

Я оторопела.

— Потому что мы празднуем возрождение жизни, коловорот, – я подняла голову, – посмотри на сосны, видишь, они зелены. Они зелены всегда: весной, летом, осенью и зимой. В других деревья останавливаются соки, они сбрасывают листья, но наш лес живёт. И он даёт жизнь, даже когда сам спит: его шишки кормят лесных зверей, под его кроной они прячутся и переносят зиму. Мы собираем зелёные ветки, приносим их в дом. Жизнь всегда побеждает. А наш лес вечно зелёный, вечно живой…

Высокие кроны были почти на нашими головами. Они едва покачивались, укрытые снеговыми шапками. Стволы и зелень казались темнее, чем летом, потому что лес дремал.

— Смотри, что это? – вдруг произнёс Елизар. Я обернулась, куда он указывал и увидела острые рогатые следы на снегу между опавших веточек. Следы были свежие, я невольно пригнулась и огляделась. Впереди в прогале между сосен – коричневое легконогое стадо. Елизар тоже их увидел, удивлённо и восторженно замер. Я пригляделась получше, нет ли рядом волков, но ничего не увидела.

— Срежем ветки и назад. Только срезай по две-три с каждого дерева – не больше, – сказала я, и мы принялись за работу.

Собрали две охапки, перевязали моей верёвкой и потащи домой.

— Что ещё будете делать? – он сбивчиво дышал.

— Страву, каравай и узвар готовить, – я обернулась на него, он пожал плечами, – это каша такая из размоченных житных зёрен, сухих фруктов и мёда. Ей мы поминаем наших ушедших предков, которые в эти дни спускаются к нам. Ещё едим хлеб с рожками, как у коровы, пьём сладкую воду с варёными высушенными фруктами.

Он шёл по правую руку и внимательно меня слушал. Я вдруг добавила:

— Приходи угощаться?

Мы договорились, что он придёт, но только днём, вечером ему нужно быть дома. А вечером самое веселье. Игры, гадания, костры.

 

***

 

На следующее утро все проснулись взволнованные и одновременно радостные. Мила первым делом побежала во двор натирать щёки снегом. Дара заспешила пробовать первый кусочек горячего праздничного каравая, который испекла мать. Меньшой разглядывал подаренную ему в честь праздника дедом Некрасом гладенькую деревянную лошадку, чуть поболе раскрытой ладони. Дан занёс в дом пучок сена, и они с матерью расправляли его на столе. Отец приготавливал дрова и ветки во дворе. А я думала о Елизаре.

На посиделках дивились, что они с Дан ровесники. Наш Дан крупнее, шире и сильнее –мужик почти, а Елизар выше,но тоньше, темнее всех телом, зато волосами всех светлее. Там, откуда он родом, все смуглые. Мать у него тоже такая. Его бабку и деда я видела только издали – чурались нас. Девки с Елизаром смеются, играются, но не в серьёз. Все знают, что новожеи иноверы, вот никто на него не заглядывается, как на мужа. Как на меня из-за глаза, а теперь уже и из-за лет.

Мать постелила белую льняную скатерть на сено. Поставила всю снедь с горой, и пироги, и баранину, соленья, грибы, что мы той осенью собирали, и густую кашу. Отец благословил нас, да стол, чтобы на следующий год всего было вдоволь и ещё больше. Все радостно принялись угощаться, а мне кусок в горло не идёт.

Сидела за столом и смотрела на белую скатерть. Как ловко в ней переплетались нити. Богини Рожаницы плетут судьбы всех людей. Льняные нити на скатерти сплетались с червлёными, а кое-где и вовсе пропускались, чтобы вышел узор. Станок ткацкий отцу из-за моря привезли на смену нашему, мы стоймя ткали, а теперь сидя: руками заправляли, ногами двигали, быстрее да ладнее выходило. Чужеродное своим стало.

— Ясенька, ты здорова? – спросила мать, взяв меня за руку.

Я кивнула. Когда дошли до стравы и узвара, в дверь постучали.

— Неужто гости, что-то рано, – улыбнулся отец, – Тихомир, поди! В этом году я его позвал к нам первым в дом войти. У него обе девки в тот год замуж вышли, одна уже сына народила.

Когда он отворил, Елизар стоял на пороге. Все удивлённо подняли глаза, я вскрикнула от того, что забыла ему о времени сказать, а дед Некрас засмеялся задорно и протяжно.

После того накормили, как положено, ещё и с собой сложили, мать отправила меня надоить ему кувшин парного молока. Отец всё время был хмурым, но гостеприимным. Тут в дверь опять постучали, зашёл Тихомир и первым делом достатка нам пожелал, да по бадняку кочергой стукнул, чтоб сколько искр, столько детей в нашем роду прибавилось. Его усадили за стол, мы с Елизаром встали, уступив место новому гостю, и пошли в нижнюю избу.

 

Я помыла руки в кадке и села доить Пятнышко. Густо пахло травами, навозом и тёплом коровьим дыханием. Елизар снял шапку и встал позади меня.

— Вкусные у вас праздники.

Я молча кивнула.

— Мать не знает, что я к вам пошёл.

Это я и так поняла. Было ясно, что его не отпустят на наше празднество.

— Куда столько снеди, – прошептал он, – что дома сказать?

— У нас пир, мы дали. Свежее, не порченое. Мы вам помогаем.

Елизар вздохнул.

— Ты прогнала болезнь материну.

— Не я одна. А может само прошло, так или не так – не узнать.

— Почему ты нам помогла?

Я остановилась, хотела повернуться, но только голову подняла. Утёрла лоб рукавом, посмотрела на сено.

— Много разных цветов, но луг один. Все мы равны. Вокруг нас одна явь.

— Можно я приду посмотреть на костры?

— Можно.

Он забрал кувшин и ушёл.

К полудню гости, взрослые и дети, сновали из дома в дом, так что все перемешались. Встречались в разных по нескольку раз. Мать приготовила целый мешок угощений колядующим, младшие таскали дрова для маленького костра у двора. На голом холме, что над нашей весью, готовили главный костёр. Мы, старшие, втроём потащили туда вязанки веток, а отец целые сани дров. Всё утро селяне тащили туда поленья, да ветки для растопки, да всего было мало для такого большого костра. Множество маленьких разожгут сегодня в эту самую длинную ночь, чтобы помочь свету возродиться, восстать из оборотного мира новорожденным и прогнать духов тьмы.

Запыхавшаяся и вспотевшая я первой взобралась на холм и скинула с плеча вязанку. Впереди Свиязь искрилась снегом, на другом берегу лес стоял белой стеной, беспросветный небоскат слился с землёй. Мне было тревожно, общее оживление и веселье помогает пережить страх перед этой ночью, но в этот раз я не могла забыться в играх.

Позже в нашем доме собравшиеся играли в колечко, поджидая сумерки. Золотое кольцо Милорады перекатывали по сомкнутым ладоням, нужно было угадать, в какой туче спряталось огненное коло. Рядом с каждым на полу стояла резная из кожи или дерева личина, да ворох одёжи.

 

— И я золото хороню-хороню,

Огненное хороню-хороню.

Наше золото пропало,

Оно во темну попало.

 

Милорада громко и заливисто пела, а Вель хватал её ладони, старался их разжать, она увёртывалась, зажимала ладони между ног, он вставал на колени, наклонялся к ней, так что остальные парни вынуждены были его утихомирить. Я смотрела на неё – румяную и весёлую и думала, что сестра только из-за меня в девках сидит, а наш старый сундук, такой старый, что никто в роду уже и не помнит, откуда он взялся, ей положено отдать, не мне.

С первыми звёздами все нарядились кто кем, схватили мешки для угощений и побежали колядовать. Я хотела пойти с ними, но тут дед Некрас затянул:

 

— Гой сед вещун стар Корочун,

Кологод верши яко померши,

А серпом влеса яви кудеса,

Стары зароки короти в сроки,

Влики заветны ведою ведны,

Чтоб стару сбыти, а нову жити!

 

А со двора вторили:

 

—Мы не сами идём – мы козу ведём!

С правого ушла потекла медовушка,

С левого ушка – хлеба краюшка!

Дайте сала, чтоб коза у вас встала!

 

Кричат на разные голоса ряженые, смехом заливаются.

— Ууу, – завыли.

— Опять разгром учудят, – улыбнулась мать, потом посмотрела на меня и добавила, – помяни наших Навьих Дедов.

Подвинула тёплый горшочек со стравой, которая ароматно пахла летним урожаем. Я зачерпнула деревянной ложкой.

— Они ведь по дворам гуляют, надо бы к крыльцу вынести, – сказал дед Некрас и покачал головой.

— Вынеси, Ясна, заодно попроси у них для себя, – мать насторожено смотрела на меня, не зная, расстроилась я или нет от этого напоминания о замужестве, – а ещё отцу отнеси, пусть он там у костра помянет. На огонь посмотри, печаль развеешь, укутайся теплее, там мороз.

Я кивнула.

— Люди в коло встают – боги силу дают! – донеслось до нас. Знать, хоровод водят. 

Отец большим костром руководит, а у нас на дворе маленький мать разожжёт. Ветер поднялся, я надела тулуп, хотела мехом наружу, как ряженые, да личины у меня нет, и по домам ходить отчего-то сил не было, надела обычно. Двумя платками повязалась – своим и материным, не замёрзну, а коли замёрзну, вернусь. Намазала лицо жиром, чтобы кожа не обветрила. Костровые зимой сменяются, это на Купалу можно всю ночь гулять, а сейчас мороз. Интересно, придёт Елизар или не посмеет? Пока собиралась – совсем стемнело. Вышла за калитку, небо чистое, разветрилось. Каждый дом в ночи озарялся жёлто-багряным светом костров. Никто не спал, отовсюду раздавались протяжные песни, доносили обрывки разговоров и хохот. Прячась от колядующих, я шагнула в тень забора и тут же невольно отпрянула, выбежав на свет. Повертелась вокруг себя, осматривая всё: не шевелиться ли мрак, не скользят извилистые тени? Но всё было спокойно. Чтобы отогнать страх я направилась к костру. Ночью путь к нему казался дольше, чем днём. Выйдя за околицу я очутилась во кромешной тьме. Есть ли, нет ли этих ночных духов, что изменится? Коли есть, я их увижу, и мы все вместе прогоним их, а коли нет, то и бояться нечего. Я набралась смелости и стала подниматься. Чем ближе свет пламени, тем спокойнее. И вот уже я различала около огня отца, а рядом с ним был ещё кто-то. Подошла ближе и вижу – Елизар стоит. Будто даже о чём-то с отцом разговаривает.

Поздоровалась, жар сразу обнял меня, отгоняя зимнюю стужу.

— Что же ты не колядуешь?

— Захотелось на костёр поглядеть.

— Захотелось, погляди, да пригляди. Смени отца, сосед наш не идёт. Должен заступать после меня, всё жду пожду, а так хоть сам за ним спущусь.

— Пригляжу.

— Я Елизару показал, где дрова, как подбрасывать.

И ушёл, горшочек со стравой у меня остался. Я догадалась, что Елизара отец одного с костром оставлять не хотел. Чужак.

— Не замёрз?

— Здесь тепло.

Я кивнула. Огнём растопило снег вокруг, под ногами было сыро. Длинные поленья стояли домиком, оттого костёр был высокий. Я вздохнула, отошла на несколько шагов назад, посмотрела на небо, мигающее маленькими серебристыми глазами. Елизар молчал, было неловко.

— Летом приходим на этот холм ночью, здесь посередь небоската идёт дорога в Ирей, – он слушал меня, – а вон над лесом Лось. Он с неба не сходит, гуляет, а к Ярилкам в самую верхушку встаёт, прямо над темечком.

— У нас его Возом называют, и у нас осенью он за землёй прячется, – тихо ответил.

— У вас небо другое?

Он кивнул.

— А эти звёзды у вас есть? Вон там три.

— Я уже и не помню.

— Они у нас только зимой бывают. Девичьи Зори.

— Почему так называются?

— В последний день колядования мы выходим по небу свои гадания сверить. Если перед глазами Девичьи Зори встанут, значит все гадания напрасны были, и ещё год в девках ходить.

— И то правда?

— Когда как. Мила в тому году себе жениха нагадала, на Зори глянула и ещё год в девках просидела, и ещё сидеть...

— А ещё отчего?

— Отец вперёд меня запретил.

— А ты?

— Порченая.

— Моя мама говорила…

— Никуда теперь от него не денешься.

— От кого?

— От глаза.

— Глаза? – Елизар потянулся ко мне, – Если бы в этом всё дело!

Я посмотрела на Елизара.

— Ясна, – он первый раз за всё время назвал меня по имени, – для нас это ничто, но вы порченые обрядами вашими. Вам дозволяется то, чего нам не велено!

Его лицо блестело от жара огня.

— Так ведь никто вас в нашу веру не обращает. Мы можем на одной земле жить и чтить обычаи друг друга.

— Как братья и сёстры?

— Как братья и сёстры.

Он замолчал, но будто хотел что-то ещё сказать. Потом быстро подошёл ко мне и протянул руку к моему лицу. Я отпрянула, но он настойчиво шагнул ещё ближе. Ладонями обхватил и убрал платок вместе с прядью волос, обнажив мой уродливый глаз. Сделал это так ловко и уверенно, что я, обомлев, не сопротивлялась.

— Глаз – это не беда, – он приблизил своё лицо и поцеловал. Его губы горячо прильнули к моему веку. Какие-то мгновения мы стояли замерев, затем Елизар выпустил меня. Я открыла рот, но не могла произнести ни звука. Он посмотрел взволновано и решительно. Покачал головой:

— Не беда.

Я застыла. Елизар смотрел на мой глаз, поцеловал его, белый изуродованный, располосаный шрамом без жалости. Не стал уговаривать, утешать, не отпрянул. Ему как будто было всё равно, один у меня глаз или два.

Какой-то дикий порыв, нечаянное желание, толкнуло меня, я схватила его за рукав, другой рукой притянула к себе и быстро поцеловала. На мгновение он замер, испуганно отшатнулся, вывернулся, обогнул меня, прошептал еле слышно: «Так не могу» и cбежал с холма вниз.

Я осталась одна. Тут ноги подкосились, я упала на колени. Непрошенные слёзы подступили к глазам. Cтаралась заглушить их, но они прорвались, и я закрыла лицо ладонями и завыла, а потом закричала в самый костёр, отчаянно, до хрипоты. Вся затаённая боль всколыхнулась потревоженная, а я не могла её унять. За что мне это проклятье? Мне словно ткнули в самое сердце.

От моего крика огонь взметнулся в самое небо, полыхнул жарким пламенем, рассыпал искры, они взметнулись, влекомые неведомым вихрем, тёмная стена леса вздохнула гулким ветром, разом погасли и вновь зажглись звёзды. Тени, плясавшие вокруг огня, поднялись. Словно стволы чёрного леса выросли вокруг меня. Что это? Злые духи? Они с новожеями пришли или наши? Нас погубить хотят или их? Всматриваюсь во тьму, глаза слезятся от холода и жара, огонь искры сыпет. Тут поднялся ветер, из вязанки дров кинул мне в лицо сухие травинки, принесённые вместе с деревом к костру. Я потёрла глаза, чтобы убрать сор, открыла, а видение исчезло, будто ничего не было. Я вскочила, отряхнулась, бросила в костёр горшочек со стравой.

Колени промокли от растаявшего снега. Сколько же длилось видение? Поняла, что не чувствую пальцев на ногах. Посмотрела вокруг – тишина и мрак, только под холмом множеством обрядовых костров светится селение. Тут внизу движение, кто-то поднимался ко мне. Через пару мгновений я разглядела отца, он шёл быстрым широким шагом, вёз что-то большое за собой. Дрова в костёр.

— Встретил Соломею Елизарову мать! – он говорил непривычно громко, – она его искала и к нам пришла. Говорит мне про обоз, слова коверкает, насилу понял. Их родня едет! Двенадцать человек. Строится у нас хотят. Иноверы!

Последнее слово он выговорил как-то особенно, так что оно прогремело у костра и покатилось под холм, разносимое ночной пустотой.

— Позволения моего просит. Гнать их поганой метлой, да с Соломеей, всё их семя! – он кинул в костёр сухую сосновую ветку, иголки охватил огонь, вспрыгнули искры, разлетелись во все стороны.

 — Я её за забор, а тут Некрас сидит у нашего огня, да бает, что на юге иноверы эти уже богов наших в реки скидывают! Наших богов! Мы их богов ведать не ведаем, да дурного не помышляем, а они? Выгоню Солю назавтра и не посмотрю, что на юге за ними сила! Да и какой я Большак буду, если дам наших богов чернить?

Я смотрела не на отца, а в костёр. Он пожирал новые поленья и изгибистые ветки, языки извивались и прыгали по ним всё выше и выше, а сами ветки вспыхивали, плакали всполохами смолы, чернели, белели, а затем рассыпались пеплом под ноги, ветер поднимал его с земли и нёс над Свиязью. Я медленно пошла прочь от костра, так ничего и не ответив отцу. А он будто и не заметил этого, только подбрасывал дрова. Спустилась во тьму и холод. Снег скрипел под ногами, мокрое лицо щипал холодный ветер, я вдыхала его и захлёбывалась, сырые ноги жгло. До меня доносилось всеобщее ночное хоровое пение, свет дрожащих во тьме огней и тонкий колокольный звон.

Подойдя к первому дому я заметила, как ватага ряженых молодцев бежит куда-то со всех ног, во тьме блестят острия вил и кос. Я прибавила шаг, что-то не припомню, чтоб было такое у нас на праздниках. Зашла во двор, там дед Некрас и Дан.

— А вот и Ясна! – сказал дед.

— Что случилось?

— У новожеев беда. Тебе отец не сказывал? Прознали соседи наши, что к Соле родня на пожитьё едет, грохот стоял. На кого накинулись? Баба, малец, да два старика. Вон и соседи наши туда же, да только услыхали. Парни-то у них ой горячие. Да навроде опоздали уже.

Я замерла, посмотрела на брата. Тот как ни в чём ни бывало обхватил деда за спину да тихонько поднял, чтоб в дом занести.

— А ты что ж?! – крикнула я на него.

Дан обернулся ко мне и удивленно произнёс:

— И я сейчас пойду. Только деда в дом занесу, он уж замёрз тут сидеть. Как мать к соседям ушла, он всё тут. Сейчас ты нас с ним у костра подменишь.

Я оторопела. Ступени крыльца заскрипели под весом двоих взрослых. И Дан пойдёт? Что же делается!

За забором послышался свист и улюлюканье, в ответ на это грозно и раскатисто залаял Лютый. Да как же это? Куда их? Зимой! Да разве можно всем селением против одной семьи?

Дан ловко перескочил с крыльца да выскочил за калитку. Я на дворе осталась одна, только крики и смех доносились ото всюду, огонь догорал, тьма сгущалась по сторонам. Я посмотрела на затухающее пламя, недалеко от него в поленнице лежали дрова. Недалеко-то недалеко, да надо дойти, чтоб подбросить. А если подбросить, то надо оставаться следить, чтоб дом не загорелся. Снова послышал далёкий крик, только уже невесёлый и как будто женский. Я подскочила к огню, взметнула ногами снег, да прям в него. Пламя зашипело, задымило и потускнело. Я плечом ударила в калитку, выбежала и прямиком к дому Соли.

Тут меня тихо позвал знакомый голос.

— Ясна.

Обернулась и увидела Елизара, он прижался спиной к нашему забору, с угла между ним и толстой сосной так, чтобы оставаться в тени. Я тут же зашипела на него, обернулась во все стороны и юркнула к нему.

— Ты чего здесь? Где мать?

— Мама дверь наспех заколотила да завалила. Они с дедом и бабушкой уехали уже, навстречу нашим. Тебе отец сказал? – он вздохнул, – в темноте ночью их не найдут.

— А ты что ж?

— Конь один, сани одни. Всех не увезёт. Мама хотела остаться, я сказал ей, что знаю лаз в погреб соседнего дома, там и спрячусь.

Я поднесла ладонь ко рту и закусила палец до боли, чтобы не закричать. Конечно, никакого лаза Елизар не знал.

— Так что же ты? А они как же? Куда?

— Их встретят. Наши уже близко.     

Он смотрел на меня чужеродными светлыми глазами и от волнения сжимал губы.

— Куда же ты пойдёшь? А если тебя поймают?

Елизар покачал головой. Я взяла его за руку.

— Идём.

Мы выскользнули из тени и забежали к нам во двор. Лютый приподнялся навстречу, но молчал. Потухший огонь блеснул дымящими углями в темноте.

— Иди вниз, я схожу за хлебом.

Елизар послушно спустился в нижнюю избу.

Стараясь не шуметь, второпях собирала в узелок со стола. Как бы не убежал Елизар, как бы не испугался, ведь могла же я подозвать отца да брата. Вышла, непослушными ногами спустилась по всходу и оказалась в нашем хлеву, среди овец и сена.

Бледный свет зимней ночи из отворившейся двери столпом упал на него. Елизар не обернулся на звук моих шагов. Я взволнованно громко вздохнула, дверь за мной захлопнулась, замкнув темноту.

— Вот, я принесла кусок каравая, а в кувшине узвар.

Елизар подошёл ко мне.

— Почему ты помогаешь нам? – опять спросил он.

— А почему я не могу этого делать?

Елизар промолчал. Затем подошёл ко мне и обнял. Узвар выплеснулся мне на руки. Я хотела поставить кувшин наземь, но Елизар не отпускал.

— Елизар, я…

— Мама говорит, что есть грех, а вы порченые, – прошептал он, – но разве можно так делить людей, на своих и чужих?

Я не знала, что ответить. В темноте наощупь он поцеловал меня сначала в щёку, потом в губы. Кувшин выскользнул из моей ладони и с треском разбился, я схватилась обеими руками за пояс на полушубке Елизара и дернула узел. Проникла ледяными руками к теплу его тела. От сена пахло прошлым летом, а от Елизара чем-то новым, непривычным, но почему-то мне хотелось пропахнуть этим новым запахом, мои запахом, нашим общим.

Когда по небу растеклись млечные сумерки нового дня, я вышла к околице. Все бушующие и колядующие разбрелись по домам. В холодной синеве на вершине холма плясал огонь. Там всё ещё нёс неусыпную службу мой отец, Великий Большак Гордислав, древнего рода, что с незапамятных времён живёт на этом берегу матери Свиязь-реки. Я смотрела на тёмную фигуру отца, и медленно подойдя к подножию холма, начала подниматься вверх. Отец узнал меня издалека и помахал рукой.

— Ты чего какая? – напряжённо спросил он.

Я поравнялась с ним и молчала. Огонь встрепенулся, встретив меня.

— Уехали они все! Сбежали!

Он смотрел на меня в упор. Ничего не ответила, он вздохнул.

— Чего захотели! С нами тягаться! – он усмехнулся в бороду, затем обернулся к нашим домам под холмом, – посмотри на наше селение, на всю округу! Здесь всё наше! Лес, поля, луга, Свиязь-матушка! Не ступать здесь боле ноге иновера! Не растить им детей своих на нашей земле!

Я вздрогнула и повернулась к отцу, сжимая руки на животе.

— Иноверы! Откуда только взялись! Не знал я, что доживу до таких времён! Меняется мир, откуда берутся нелюди? Не топтать им нашу землю!

Отец ещё продолжал что-то говорить, указуя перед собой, а я обернулась в противоположную сторону. Там занимался рассвет, на горизонте рождался новый день, его молодой лик поднимался из окровавленных облаков. Такой же, как и мириады рассветов до и после нас.

Я улыбнулась новому дню.

Comments: 1
  • #1

    Анастасия (Tuesday, 01 December 2020 08:19)

    Когда читаю Вашу прозу вспоминаю про древние сказания, обычаи и традиции деревни. Что-то далекое и позабытое всплывает в памяти.
    Определенно Вам удалось передать суеверие сельских жителей, их образ мышления.
    Великолепно описаны состояния и изменения в природе (так, наверное, может написать только человек, который любит природу и часто бывает за городом, где-нибудь в сельской глуши, в лесах, среди бескрайних полей с их душистыми травами).
    Даже любовная лирика присутствует, и наблюдать за героями интересно.