Мария Смирнова

Смирнова Мария Юрьевна (псевдоним: Мария Блейк)

22 года

г. Ульяновск

Место учёбы: Ульяновский государственный университет

 

Немного обо мне: 

Лингвист-переводчик, влюблённый в свою специальность. Занимаюсь пропагандой перевода как искусства, преподаю английский, докучаю окружающим разговорами об этимологии, наблюдаю за изменчивым окружающим миром и облекаю происходящее в словесную форму. Главное кредо – всегда сохраняй искренность и неподдельность в любимом деле. Если мои тексты отыщут место в чьей-то душе, значит, работа была проделана не зря.

Тюльпаны Байконура

(отрывок из повести)

           Каждый человек, встречающийся нам на пути – кладезь историй. К тридцати годам начинаешь осознавать это особенно ясно. В ураганные дни юности, когда ты молод, непобедим и полон энергии, ты эти истории проживаешь, чтобы потом рассказывать таким же буйным, уменьшенным и слегка видоизменённым копиям себя самого.

           Эта история прожила со мной пятнадцать лет: она успела отвоевать себе маленький, но надежный пятачок в моей памяти, где тихонечко находилась все эти годы, пока я оперялся, взрослел, проехал пару тысяч километров по стране, успевшей сменить флаг, гимн и почти целое поколение. Мой родной город стал не более чем призраком, как и тот самый двенадцатилетний ребенок, живший в нем и откликавшийся на моё имя. Теперь и от города Л., и от того мальчишки едва ли что-то осталось. На их месте – ободранные, занесённые степными песками фасады. Но вчера в моей обители обнаружился фрагмент старой памяти: я копался на антресолях и нащупал старый альбом в обложке из красного бархата, на ней – буквы с позолоченным тиснением: «Школа 222. Средний класс. 1976 г.» Наш школьный альбом.

           Мои пальцы предательски дрожали, и я понял, что мне не хватит сил открыть его. Там, на этих страницах, будут её фотографии – весёлой, смеющейся. Живой. Прошло пятнадцать лет, а я так и не освоил искусство отпускать потери. Моя рука потянулась к верхней полке, чтобы вернуть вещь на место, как вдруг из пожелтевших страниц выпал сухой цветок и полетел на пол. Я спустился со стремянки, чтобы поднять его, да так и остался сидеть на полу до самой ночи. Оранжевый цвет лепестков по-прежнему горел огнём, и комнату мою будто разом заполнило солнце. Жена вернулась в восьмом часу, испугавшись и подобрав меня с пола, как ребенка.

           – Все хорошо? Чем ты таким здесь занимался, проводил археологические раскопки?

           Я улыбнулся её доброму юмору и встал, мимолётом бросив взгляд на растущий живот. Совсем скоро её забота будет делиться между двумя людьми. Заверив её, что все в порядке, я вышел на улицу, сославшись на невозможную духоту.

           Первые августовские звёзды проступали на небе, и я попытался разглядеть слабые очертания созвездий. Совсем забыл, как это делается, даже ковш приметить не смог. Цветок колол мою ладонь, и я с грустью вспомнил, насколько яркие были в Л. звёзды, и как мы на спор отыскивали как можно больше созвездий, развалившись во дворе на дырявой парусине. Я не освоил искусство отпускать, но ещё не поздно освоить искусство повествования.

           Эта история прожила со мной пятнадцать лет. Настало время рассказать о ней.

 

***

           Город Л. был с самого начала окружён ореолом секретности. Ни на обычных картах, ни в билетных кассах нельзя было обнаружить его названия. Знающие люди бережно хранили его позывной, «Крайний», который давал возможность приобрести билет в невзрачный городок на юго-западе страны. Однако вряд ли случайный прохожий решился бы проехать несколько часов по разбитой степной дороге, чтобы попасть в сомнительное, скрываемое от посторонних глаз место. Окажись кто-то достаточно не в своём уме, дабы отправиться в такое путешествие, дальше центрального контрольно-пропускного пункта его не пропустили бы военные.

           Город Л. был вовсе не военным городом, но в эпоху первых космических открытий и холодной войны всё находилось под тщательным присмотром и охраной – ради безопасности Космодрома, располагавшегося в километре от городка. Знаменитый Байконур в дни своего расцвета представлял собой зрелище поистине впечатляющее, и все инженеры, конструкторы и офицеры, непосредственно участвовавшие в подготовке запусков, с гордостью носили темно-зеленую форму и с чувством отдавали честь гагаринскому памятнику, каждый раз пуская скупую слезу счастья от причастности к великому делу. Мы так хотели быть первыми, что, ослеплённые успехами, не заметили, как стали их жертвой.

           Мой отец был военным, командированный в Л., когда мне было десять лет. Он забрал нас с мамой из Саратова, пообещал устроить меня в местную школу и сулил безбедное будущее на щедрую военную пенсию. Вот только он не сказал, что Л. стоит посреди песков, скудной растительности да окружён единственной речушкой Сыр-Дарьей. Квартиры военным давали хорошие, жаловаться было не на что, но о радостях городской жизни пришлось забыть. Впрочем, меня это не сильно огорчало: я пошёл в новую школу, записался в библиотеку и много читал – в основном, про космос, ракеты и физику. С друзьями на новом месте оказалось сложнее: те, кто учился вместе с первого класса, уже основали собственные группы по интересам. Новенькому в них места не нашлось. Поэтому я решил не расстраиваться и продолжил находить утешение в книгах и прогулках вокруг Л., обойти который от начала до конца можно было за пару часов.

           В мою вторую весну в Л. и двенадцатую в жизни я подружился с Леной. Это случилось на удивление неожиданно и одновременно ожидаемо. Она была единственным человеком в классе, готовым говорить со мной больше пяти минут. А дело было так: мартовским вечером я отправился в библиотеку, чтобы сдать прочитанную «Энциклопедию юного исследователя». Краснощекая заведующая тетя Валя утешающим голосом говорила со златокудрой девочкой:

           – Радость моя, ну нет её, попросту нет! Забрали. Да, вот так. Скоро вернут. Ну не расстраивайся, радость, хочешь, пойду, принесу тебе что-нибудь другое?

           – Нет! Не хочу другого! Другое я уже читала, а вот её – нет. И кто только успел меня опередить… Пришла бы всего на пару недель раньше, и вот тогда уж…

           Я удивился, какими резкими словами бросалась эта маленькая светлая голова. Видимо, что-то её не на шутку расстроило. Я поравнялся с обиженной девочкой и протянул тете Вале увесистый том.

           – Так это… ты! – голова моментально повернулась ко мне. Два ярко-зелёных глаза поочерёдно перемещались с книги на моё недоумевающее лицо.

           – Лена, гляди, – словно не замечая нас, засмеялась тетя Валя, – а вот и книга твоя вернулась!

           – Беру! Непременно беру! Вот билет, давайте сюда! А ты… – теперь она снова обращалась ко мне. – С тобой мы ещё поговорим.

           Она выхватила из рук тети Вали билет, книгу и рванула к выходу, оставив меня в состоянии полного непонимания.

           – Ох уж наша Ленка. Не девочка, а ракета! – с этими словами тетя Валя вернулась к ящикам с карточками, а я отправился поглядеть, не притаилась ли на библиотечном крыльце эта самая ракета, обдумывая план мести за похищенную энциклопедию.

 

***

           Вихрь сразу обрушился на меня – но уже не ярости, а любопытства вперемешку с удивлением.

           – О, а вот и похититель моих книжек! – я хотел было сказать, что книжки не её и не мои, а общие, но передумал. Себе дороже. – Ну, рассказывай, как тебе? Хотя нет, молчи, ничего не рассказывай! Я хочу сама прочитать, обсудим после.

           Она говорила так стремительно, что и при желании я не смог бы вставить ни единого слова. Взглядом и тонкими пальцами, нетерпеливо листающими страницы, она вся погрузилась в книгу. Я хотел оставить её наедине с приобретённым сокровищем и пойти вперёд с чувством выполненного долга и вечера, проведённого с пользой, но она отвлеклась и переключилась на меня.

           – Кстати, ты же новый ученик в нашем классе, да? Я слышала про тебя, мне рассказали, пока я была… – она запнулась и остановилась, пытаясь подобрать слова. – Ну, пока меня не было в школе.

           – Да, все верно. Меня зовут Савва, – я хотел было протянуть руку, но девочка-ракета обеими ладонями прижимала к себе энциклопедию, и я передумал. – Я здесь уже почти два года. Почему мы не виделись раньше? Извини, но я тебя совсем не могу вспомнить. Ни в школе, ни в городе не припомню, чтобы мы встречались.

           – Так получилось. Знаешь, то в Москву приходилось уезжать на несколько месяцев, к маме, то ещё всякое обрушивалось... но ничего, я просто много читаю, видишь? – в знак доказательства она постучала по книжному корешку. – Поэтому в школе мне бывает скучно. Уж лучше провести время с умной книгой, чем с недалёкими одноклассниками.

           – Значит, у тебя нет друзей?

           В следующее мгновение я уже пожалел, что задал этот вопрос.

           – Что значит – нет? Я сама себе – и друг, и враг, и собеседник. Я слышала, что и ты не очень-то в этом преуспел, косматая голова?

           Мне не нравилось – и не нравится до сих пор – когда кто-то отпускает шутки о моих каштановых завитушках. Но в тот раз я стерпел, и шутка показалось не такой уж и обидной – в конце концов, сам виноват. Расквитались.

           – Ладно, прости, это я зря сказал. Без обид?

           – Без обид, – ракета сменила гнев на милость и одарила меня подобием улыбки.

           – Придёшь в школу завтра? Хочу узнать, понравится ли тебе книга. По секрету скажу, что с пятидесятой по восьмидесятую страницу – не оторвёшься.

           – Спасибо, приду. Теперь-то ты меня точно увидишь, – в один прыжок она обогнала меня и, прежде чем устремиться в противоположную сторону, добавила: – Меня, кстати, Леной зовут.

           Лена. Девочка-ракета. И как только мы не встретились с тобой раньше?

 

***

           После того мартовского вечера мы стали неразлучны: постоянно общались после школы (Лена больше не пропадала), обменивались книгами и ходили друг к другу в гости. Лена жила с отцом на окраине города – прямо у дороги, ведущей к Космодрому. Её мама осталась в Москве, и помимо работы на плечи инженера-конструктора ложились все домашние дела и присмотр за маленькой ракетой в лице единственной златокудрой дочурки. С мамой Лена созванивалась каждую неделю, хотя бы на пять минут (телефонная связь стоила недёшево), и мечтала об окончании учебного года, когда они с отцом сядут на поезд и проведут двое суток в пути до города парков, фонтанов и лета без изматывающей жары.

           Наступил май, и мы, как обычно, возвращались домой из школы, но в тот единственный вторник что-то заставило нас не свернуть на знакомую улицу, а побежать наперегонки к набережной Сыр-Дарьи.

           – Догоняй, – крикнула мне вслед Лена и помчалась по разогретым тротуарам к реке.

           Мы преодолели пару кварталов, разгоняясь и перепрыгивая через трещины между плитами, и за несколько минут оказались у реки. Набережной назвать это место можно было с натяжкой: такой же тротуар, только огороженный кованым забором с одной стороны, за которым чуть поодаль протекала река – обмелевшая, слабая, небольшая, вокруг которой ничего, кроме сухой, рыжеватой травы да песка. Лена резко остановилась у самой ограды и замерла. От жары я совсем взмок, и пот, застилавший мне глаза, не дал разглядеть причину лениного изумления.

           – Всё, я больше не могу, – просипел я, вытирая лоб рукавом рубашки. – Ты победила.

           – Смотри, Савва… они расцвели.

           Окончательно проморгавшись, я понял, что она имела в виду. Вся раскинувшаяся степь – насколько хватало глаз – искрилась жёлтыми, оранжевыми и алыми языками пламени. Только вглядевшись, наблюдатель понимал, что это вовсе не чудесные, неземные огни, а цветы – степные тюльпаны, распускавшиеся к концу весны в этих краях. Они просыпались от долгого сна, являя себя пустынному миру лепесток за лепестком, и наш город был главным зрителем этого необыкновенного явления.

           – Их еще называют «слезами рассвета». Хотя я не знаю, почему. Мне кажется, они больше похожи на драконов. Таких маленьких, с острыми зубками и листьями-колючками. Рррр!

           Я уже начинал потихоньку изнывать от жажды, и мечтал оказаться в прохладе нашей маленькой квартиры.

           – Как думаешь, мы можем сорвать парочку?

           – Ты что! – ахнула Лена. – Разве не знаешь, что они цветут для тех, кто уже не вернётся?

           Не единожды я задавался вопросом: почему они растут именно здесь, среди выжженной травы и песка? Отец Лены как-то рассказал ей легенду об этих цветах. За долгие дни работы, проведённые на Космодроме, он успел узнать немало увлекательных историй.

           – Вот, гляди, – он сажал дочь на колени и открывал книгу под названием «Удивительные космические открытия», – это –«Спутник-1», самый первый спутник, отправленный на орбиту нашей планеты.

           Для него, опытного инженера и увлеченного исследователя, «Спутник-1» был воплощением гения и прорыва человеческой мысли. Маленькой же девочке он казался не более чем металлическим шариком с двумя забавно торчащими антеннами, обречённым на вечное и одинокое скитание в беззвучной темноте вселенной. «Спутник» – это тот, кто сопровождает в пути. Но кто был рядом с самым первым спутником Земли, кроме бесчисленных звезд и проносящихся мимо комет?

           – А что с ним случилось потом, когда он завершил свое путешествие?

           – Его батареи разрядились, и притяжение планеты стало тянуть его в атмосферу. Там он и сгорел. Исчез без следа.

           Лена невольно поёжилась: это напомнило ей о другой истории из книги, про собаку Лайку. Маленькое, испуганное существо в тесной кабине, мечущееся в поисках выхода и даже не подозревающее что там, за миллионы километров, её прославляют и записывают в ряды собак-героев. Ей это неважно – ей хочется на свободу. Затем – кабина резко идёт вниз, тряска, ужас в черных глазах, перегрев. Лайка не вернулась назад. А сколько было до неё и после? Сколько безымянных героев так и не смогли вернуться? Каждую весну степь расцветала в их честь. И как только я мог задать столь дурацкий вопрос?

           Мы постояли ещё пару минут. Лена не выдержала солнцепёка и сдалась первой.

           – Савва, ты же совсем рядом живёшь! Побежали к тебе, а? Очень пить хочется

           – Ага, и мне тоже. Пойдём.

           Мы устремились в тень дворов и кварталов, оставив разгорающуюся степь позади.

 

***

           Лена стрелой влетела на третий этаж. Я открыл дверь, и две наши взмокшие, раскрасневшиеся фигуры завалились в прихожую, напугав маму своим растрёпанным видом и внезапным появлением.

           – Добрый день, Анна Степановна! – предвосхитив надвигающийся ураган, Лена попыталась остановить его вежливостью и знанием манер. Впрочем, на месте урагана я бы тоже опешил – от неожиданной перемены в характере девочки-ракеты.

           – Привет, мам.

           – Лена и Савва! Ну, наконец-то, я уже начала беспокоиться. Четыре часа дня, а вас всё нет. Пройдите на кухню, налейте себе лимонада.

           – Анна Степановна,– не унималась Лена, – они зацвели, зацвели! Целая степь у реки горит! Мы с Саввой ходили на набережную и видели всё своими глазами.

           – Правда? Это прекрасно, но не забывайте о времени. И о поведении, – мама многозначительно посмотрела на нас, – чтобы старая история с яблоками больше не повторилась.

           Мама не умела сердиться – её внутренняя доброта каждый раз брала верх. Для закрепления эффекта она бросила на нас осуждающий взгляд, на золотистой поверхности которого неизменно плескалось прощение, и вернулась к занятию, от которого мы её отвлекли: она расставляла пожелтевшие листы с нотами на пианино, собираясь сесть за любимые произведения Баха.

           Лена налила нам по бокалу сладкого лимонада прямиком из холодильника (конечно, пролив немного на пол), и мы наслаждались блаженной прохладой, вполголоса разговаривая друг с другом. Из распахнутого в комнате окна до нас доносились запахи весны, пыли и нагретого асфальта – если очень постараться, я могу воскресить в памяти каждый из них. Так пахло детство в звёздном городке.

           А что касается истории с яблоками, она случилась в начале апреля – через несколько недель после нашего знакомства. У западного выезда из города, где дорога лежала через крошечные деревеньки к железнодорожному вокзалу, стоял дом генерала Жабина. Мы всегда украдкой посмеивались над его фамилией, но опасались делать это при взрослых – слишком уж суров был его стальной взгляд и наглухо застёгнутый мундир. Однако генерал Жабин питал особую страсть к садоводству: он разбил маленький огород у своего дома и даже посадил карликовую яблоню. Мы ходили вокруг да около, завистливо глядя на розовеющие плоды. Однажды, убедившись, что владельца яблони дома нет, Лена предложила подойти поближе:

           – Пошли, Савва, не трусь! Мы же только посмотреть. Ну, может и сорвать всего одно яблочко – самое крошечное, честно-честно, он даже и не заметит.

           Стараясь ненароком не наступить в грядки, мы прокрались к яблоне, и Лена поручила мне важную миссию по краже запретного плода. Я встал на носки, потянулся до самого неприметного яблочка, и тут мою голову пронзило молнией.

           – Так, кто это тут ворует под шумок, а? – грозный рёв раздавался прямо у моего виска. – Живо отвечай!

           Жабин схватил меня за ухо, отрезав всякую возможность бегства или сопротивления. Лена сжалась в комок – ей досталась только словесная кара. Жабин прекрасно знал, чья она дочь. У моего отца ранг был ниже, потому принимать на себя удар пришлось мне.

           – Сколько звёзд на мундире у твоего отца, пацанёнок?

           – Три! Три звезды!

           – Лейтенант, значит?.. И ты смеешь себя так вести? Прочь отсюда, и чтобы больше я вас не видел!

           В тот день я впервые увидел Лену пугающе тихой. Она сидела, ни слова не говоря. Родители просто посмеялись над этой историей и тонкой натурой Жабина, охраняющего свои яблоки, как Цербер – врата Аида, однако всё равно пожурили нас за легкомысленность, взяв обещание, что подобного больше не повторится.

           Лена допила свой лимонад и стала увлечённо рассказывать мне о новой книге, как вдруг у входной двери послышались тяжелые шаги. В следующую секунду на пороге показался мой отец – крепкий, кареглазый мужчина, второй инженер-конструктор на Космодроме.

           – Доброго дня, дети! Савва, как дела в школе? Лена, привет, давно я тебя не видел, как же выросла, а!

           Мы в две руки помахали из кухни. Мама встала из-за пианино и поцеловала мужа в щёку. Шаги не прекратились, и за моим отцом возникла другая высокая фигура – лениного отца, Владимира Александровича. Двое мужчин снимали тяжелые сапоги в прихожей, и я снова почувствовал, как теряюсь в присутствии первого инженера, человека с большой душой и строгим взглядом зелёных глаз, таких же, как и у Лены. Лена бросилась в его объятия, и Владимир Александрович сразу преобразился в лице, поцеловав дочь в макушку– для этого генералу не требовалось разрешения.

           – Ну что, Альберт? – теперь он обращался к моему отцу. – Неси свои хваленые чертежи, уже не терпится приступить к изучению. Это будет новый прорыв, спустя пять лет!

           – Несомненно, мой друг. Пойдём в кабинет, я сейчас всё достану.

           Мы переглядывались, ни слова не понимая из взрослого разговора. Однако нас не покидало ощущение, что мы становились свидетелями уникального события, разворачивающегося на наших глазах. Лена взглядом спрашивала меня: «И что всё это значит?» А я отвечал, пожимая плечами: «Не имею ни малейшего понятия».

           Владимир Александрович вернулся в прихожую ужасно довольный, прижимая к себе два свернутых чертежа и увесистый том, на корешке которого я успел прочитать: «Авиаконструирование». Мой отец вышел следом, дружески похлопывая его по плечу.

           – В таком случае, до завтра, Володя? Не могу дождаться, когда мы всё закончим.

           – И я тоже, друг мой. И я тоже.

           Мы в нетерпении выбежали из кухни и глядели на две высокие фигуры с восхищённым ожиданием. Лена набралась духу и задала вопрос, который с самого начала не давал нам покоя:

           – Что вы закончите? Папа, что это будет? Что-что-что?

           – Узнаете, когда придёт время, – большая ладонь опустилась на её светлые волосы. – Но уверяю, вам точно понравится. А пока... Ты домой собираешься, звёздочка? Скоро стемнеет.

           Мы попрощались с Леной. Как только шаги стихли, я подошёл к окну и помахал ей на прощание, как мы делали всегда, расставаясь до следующего дня.

           На звёздный городок опускались сумерки. Небо застыло над головами палитрой оттенков от бирюзового до темно-фиолетового. Жара спала, и совсем скоро должны были зажечься первые звёзды. Мимо Лены промчалась стайка играющих детей: они представляли себя экипажем межзвездного корабля, отправляющегося в долгое и опасное приключение.

           – Папа, – тихо начала она, – ты ведь расскажешь мне, что это будет? По секрету? Обещаю, что никому его не выдам.

           Мужчина задумчиво посмотрел на небо и, вздохнув, сдался. Лена умела получать то, что хочет, в этом можно было не сомневаться. Да и отказать ей было очень непросто.

           – Хорошо, расскажу. Но только дома.

           Всю дорогу с её лица не слезала улыбка. Из окна я мог видеть их разговор – видеть, но не слышать. Если будет что-то интересное, Лена точно расскажет. В конце концов, мы самые лучшие на свете друзья, и всегда будем делиться друг с другом любыми тайнами. Ночь подступала незаметно, но стремительно, и я улыбнулся, потому что завтра будет ещё один день: с жарой, раскалённым асфальтом, тюльпанами и Леной. Во дворе смеялись дети, зажигались огни соседних окон, а за моей спиной звучали тихие вариации Гольдберга.

Comments: 0