Данила Ноздряков

Ноздряков Данила Сергеевич

34 года

г. Ульяновск

Место работы: ИД «Ульяновская правда», специальный корреспондент.

Родился в 1986 году в Ульяновске, где и продолжаю жить. Окончил Ульяновский государственный университет. Работал преподавателем философии и истории, ныне журналист. Публиковался на сайте «Полутона», в журналах «Транслит», «Симбирскъ», «Лиterraтура», «Textura.club», «Здесь», «Формаслов» и других. Участник литературных фестивалей в Чебоксарах («Голос-А»), Тольятти, Саратове («Центр весны»). Входил в лонг-лист литературной премии «Лицей» имени А. С. Пушкина (2018, 2020). Победитель международного литературного конкурса «Верлибр» (2018) в номинациях «Поэзия» и «Проза». Дипломант международного Волошинского конкурса (2019). Шорт-лист V Всероссийского открытого литературного конкурса ЛиФФт (2020). Участник международного форума молодых писателей (2019, Ульяновск) и семинаров Союза писателей Москвы (2019, Звенигород).

Автор поэтической книги «Поволжская детская республика» (М., 2020).

В настоящее время работаю над второй поэтической книгой «Моления Даниила Заточника по Засвияжскому району» и романом «Всё как у людей».

Мальчик и Смерть

Николенька очень любил ходить с бабушкой на похороны. У бабушки было много старых подруг, умирали они часто, и недостатка в похоронах Николенька не испытывал. На кладбище его, правда, не брали – трясущаяся санитарка с гробом во чреве, скрытом от внешнего мира пыльными занавесками, красный автобус и несколько легковушек уезжали без них. Бабушка брала его за руку, и они шли домой. Так что правильнее сказать, что Николенька ходил на прощание, а не на похороны. Но прощание было непонятным словом. Прощаться можно только со знакомыми. Большинство бабушкиных подруг Николенька видел в первый и последний раз.

- Вот и схоронили Лизавету. Шебутная баба была. Учётчицей в колхозе у нас работала. Бывало, придут с подружками в избу и давай семечки грызть. Так до полночи грызём и лясы точим. Раньше-то плевали прямо на пол. Пока шелуху всю выгребешь, уже и корову в стадо выгонять надо, - говорила на обратном пути домой бабушка.

Николеньке не хотелось домой. Николеньке хотелось на кладбище. Много раз он просил бабушку рассказать, что там происходит. И как по горсти земли в могилу кидают, и как жёлтый восковой лоб покойника целуют. И как гроб в яму кладут. Николенька уверял, будто видел по телевизору, как деревянный саркофаг спускали с горки по специальным рельсам. Чтобы он не грохнулся и не разбился. И труп не вывалился из него на сырую землю. Без гроба ведь мёртвый человек, что живой без одежды. Нагишом.

- Ни в жизни такого не видала. Мож, за границей где? Они там любят всякое эдакое. У нас на полотенцах спущают. Давеча когда Пану хоронили, гробом по земле стукнули. Ашедно хрустнуло там что-то. Страх такой был, - припоминала бабушка.

- Вдруг она живая была и выбраться хотела?

- Ну, ещё. Скажешь тоже. Невезучая она была. И муж у ней непутёвый попался. К замужней одной шастал всё. Через это и погиб. Убили его братья́ женщины той и у железной дороги бросили. Но тебе не надо этого знать, мал ещё.

Николенька и не слушал бабушку. Стоило покинуть интересующую его тему, как внимание мальчика становилось привычно рассеянным.

У покойных бабушек на окнах занавески белые висят. Столы покрыты кружевной скатертью. Чистота и порядок. А кухонные столы покрыты клеёнкой. Всегда разной. Можно фрукты с овощами разглядывать в белых квадратах. Можно птиц со сказочным оперением искать в зелёных геометрических узорах.

Они делят с бабушкой одну комнату на двоих. С самого его рождения так было. Дубовый комод, похожий на голову Черномора, венчала огромная ваза с ещё более огромным букетом сухих цветов. Словно шишак на шлеме богатыря. По ночам сухой букет превращался в страшную хищную птицу. Николенька видел, как она махала крыльями, но почему-то не решалась подлететь к нему поближе. Если бы подлетела, то съела бы его. И к стенке нельзя отвернуться, чтобы спрятать глаза от птицы. Узоры на ковре изображали раскрывших в немом крике грешников. Кричали они от боли и страшных мук. Они даже днём страшными были.

- После смерти Бог собирает всех на великий суд и решает, кому куда отправиться. Праведные на небо идут. Оттудова на родных смотрят и жить им вспомогают. Грешники, кто плохо вёл себя, будут вечно мучиться в геенне огненной, - рассказывала бабушкина подруга из соседнего подъезда.

Но мучились они не в геенне огненной, а на ковре, висящем на стене у Николенькиной кровати.

У бабушкиных подруг много расставлено старых фотокарточек на полках. Люди с серыми лицами изучающе смотрели на Николеньку. Взгляды говорили: «Только попробуй к нам прикоснуться – будешь сразу же испепелён нашей силой». У Валентины Захаровны много фотокарточек людей в военной форме. Строгие тела стянуты ремнями, вольные волосы спрятаны под фуражками с лакированными козырьками. Бабушка из всех умерших знакомых только Валентину Захаровну называла по имени и отчеству.

Валентина Захаровна была женой бабушкиного брата. У обоих это был второй брак – взрослый и ответственный, как партийная работа, без совместных детей. Познакомились они на фронте. Он лётчиком был, она – санинструктором. Позвякивали медали на красной бархатной подушечке. Оркестр резко грянул похоронный марш – Николенька и испугаться как следует не успел. На двух табуретках стоял гроб, в гробу лежала Валентина Захаровна. Она и после смерти оставшаяся прямая и строгая, как штык или чёрное платье, к ней подходили люди с красными гвоздиками в руках. Николеньку не подпустили.

Головы всех бабушкиных подруг были укутаны в платочки. Голову Валентины Захаровны обмотали чёрной косынкой. Нинка, дочка усопшей, вздыхала и жаловалась Николенькиной бабушке:

- Она ведь неверующая была, сама просила, чтобы безо всякой поповщины. Насилу уговорили её на отпевание, косынку она сама просила надеть.

- Идейные они, партейные. От Виктора Семёновича-то нашего одна подшивка газеты «Правда» осталась в сарае. Другие машины покупали и мешки добра всякого хранили, а наш… - и бабушка махнула рукой.

- Земля на небо натолкнётся, и настанет гибель всему живому. Мёртвые восстанут из могил, и Господь всех призовёт на суд, где каждому воздастся по заслугам, - пророчествовала бабушкина подруга из соседнего подъезда.

Она сидела на бабушкиной кровати и оставляла после себя неприличный запах на покрывале. Николенька нюхал его после ухода старухи. Морщился от отвращения, но продолжал наслаждаться зловонными миазмами.

Мертвецы обычно жёлтые в гробах лежат. Валентина Захаровна и тут отличилась. Николенька с бабушкой однажды приходили к ней, когда она ещё была жива. Валентина Захаровна потчевала подгорелой яблочной шарлоткой и угостила Николеньку несъедобными конфетками, похожими на недоваренное пельменное тесто. И в гробу она лежала белая как эти конфеты.

Бабушка рассказывала, что новорожденного Николеньку застал Виктор Семёнович, но Николенька решительно этого не помнил. Умрешь, думал Николенька, и совсем ничего не будешь помнить. Не помнил Николенька, как жил у мамы в животике, как ползать учился и ходить, как с бабушкой познакомился и даже, что ему сегодня снилось, не помнил. И Виктора Семёновича не помнил. Может, когда рождается человек, он тоже умирает в прежнем виде?

Валентина Захаровна жила в большом белом и старом доме с колоннами. Колонны – прямые и строгие, как Валентина Захаровна. Квартира Валентина Захаровна была большой, до потолков не дотянуться даже со стула, поставленного на стол.  Маленькому Николеньке было неуютно в её доме, и оттого он чувствовал какой-то смутный восторг. Подъезд с витражами, похожий на дворец или двери в их садике, широкие ступеньки, на которых Николенька чуть не упал.

Был только один изъян в правильной внешности Валентины Захаровны – чёрное пятно над губой. Бабушка сказала, что это родинка, и что нехорошо такие вопросы задавать. Над колоннадой дома Валентины Захаровной была такая же родинка, открывающая на всеобщее обозрение кирпичную кладку. Возле дома с колоннами и по всей улице росли старые тополя.

- Пуху-то тополиного, пуху. Земля будто саваном укрыта. Тебя, Валентина Захаровна, укрывает.

- Бабуль, а что такое саван?

- Саван? Это такое белое покрывало. Им покойников во гробу укутывают.

- А почему Валентину Захаровну в саване не укутывали?

- Не знаю. Сейчас не принято стало. Забыли все традиции.

Николеньке очень хотелось поджечь тополиный пух, саван Валентины Захаровны. Вместо спичек бабушка ему предложила мороженое.

Николенька откусывал от мороженого большие куски. Зубы сводило от холода. Но самое страшное было случайно оторвать кусок бумаги, в которую заворачивалось мороженое. Отвращение проходило по всему телу от одной даже мысли.

- Вот и меня скоро не будет. Совсем ничего осталось. Три татарские песни и буду на кладбище.

Всё-таки лучше бы ему дали спички, чтобы поджечь пух.

Сколько себя помнил Николенька, столько бабушка собиралась помереть. По ночам она тяжело дышала, охала и ахала. Наутро жаловалась: «Всю ноченьку не спала». Отведя Николеньку в садик, прикладывалась на кровать подремать немного. Немного растягивалось до вечера с перерывами на обед, поход за Николенькой в садик и в магазин.

Но теперь бабушка всерьёз собралась покинуть их общую с Николенькой комнату. Она совсем перестала вставать с кровати. Даже чтобы посидеть вечером у двора на лавочке и обсудить все важные события с другими бабушками. Охала и ахала не только ночью, а целыми днями напролёт. В школу отводила мама. Она почему-то всегда злилась и почти не разговаривала с ним.

- Чем бабушка заболела?

- У бабушки рак.

- Но рак – это же животное. Как им можно болеть?

- Есть и болезнь такая. Слова просто одинаковые.

- Бабушка выздоровеет?

- Ты можешь хоть немного помолчать? Или тебе обязательно всю дорогу рот раскрывать? Ты уже школьником стал, тебе об уроках нужно думать.

Николеньке представлялось, что в бабушке сидит рак и клешнями хватает её за сердце, желудок и другие органы. Его мысли подтверждали бабушкины слова.

- Всё в нутре так тянет и тянет. Спасу нет. Может, поставите мне ведерко у койки?

- Это зачем ещё?

- На двор мочи нет бегать. А так бы тут все свои дела делала.

- Мама, ну вы издеваетесь? У меня тут с вами ребёнок, между прочим, живёт. И он что всем этим будет дышать?

- Это вы надо мной издеваетесь. Не даёте дожить до смерти.

И бабушка ползком добиралась до туалета.

А у бабушкиной подруги из соседнего подъезда была своя версия того, что происходит с бабушкой.

- Время её пришло. У Бога есть книжка, где записано, кому и сколько жить отмерено.

У бабушкиной подруги выпирала нижняя челюсть. Николеньке казалось, что у бабушкиной подруги два ряда зубов внизу. Или она хлебные крошки про запас хранит за челюстью.

- Когда бабушка умрёт, она на третий день к тебе в окошко прилетит постучаться. Ты не бойся её. Открой форточку, покорми хлебушком и дай воды напиться. Она потом за тебя у Господа нашего будет счастья и хорошей жизни просить.

Николенька не боялся. Ему хотелось, чтобы бабушка быстрее умерла.

У Николеньки как раз было день рождения, и он загадал желание. Когда он откроет с утра глаза, бабушка будет мертва. Его возьмут на кладбище, потому что не с кем оставить дома, и потом он покормит прилетевшую бабушку куском белого хлеба. Размечтавшись, Николенька не заметил, что на соседней кровати прекратились оханья и аханья. В комнате повисла такая тишина, что слышно стало, как похрапывает мама. Гробовая тишина. Страшная птица перестала крыльями махать. И грешники на ковре замолчали.

- Мамочка, - что есть духу крикнул Николенька. – Бабушка, кажется, наверное, совсем немного умерла.

- Батюшки мои, Никольенька, ты что такое говоришь? Жива я, жива, - отозвалась бабушка.

Она умерла только под утро. Мама плакала и постоянно куда-то звонила. Даже проследить, умылся и почистил ли Николенька зубы, забыла. Сына, чтобы не мешался, отправила на улицу. Николеньку обычно не выпускали одного, но тут такое дело.

- А я бабушку убил! Я бабушку убил! – весело повторял Николенька, раскачиваясь на качелях.

- Что ты несешь, дурачок? – возмутилась взрослая девочка Жанна с причёской каре.

- У меня бабушка умерла сегодня, - ответил Николенька.

- Люди плачут в такие моменты жизни, - продолжала возмущаться Жанна.

- Она ко мне скоро придёт, и я её покормлю. И снежок из земли слеплю, и кину в могилу.

- Дурак малолетний.

Бабушку не возили в морг, слишком старая была. Приходил высокий мужчина в маске из похоронного агентства. Выгнал всех из зала, где на мамином диване лежала бабушка, сказав, что соглядатаи ему не нужны.

- Вечером маску поменяете, потом ещё с утра. Подставьте тазик, чтобы было, куда стекать. Форточку не открывайте. И да, благодарить меня не нужно. До свидания тоже не надо говорить. Прощайте. Надеюсь, больше не увидимся, - быстро взял деньги и ушёл.

Бабушку похоронили уже на следующий день – боялись, что в жаре она долго не протянет. Николенька радовался, что бабушку не повезли на вскрытие. Вдруг врачи бы тогда догадались, что это он её убил. Врачи умные, говорила бабушка, знают все болезни и лекарства, поэтому никогда не болеют и, скорее всего, не умирают.

Николенькина радость длилась недолго. Первое разочарование постигло его с утра. На кладбище его снова не возьмут. С ним посидит бабушкина сестра. Оставаться с ней Николеньке не хотелось: она постоянно причитала, спрашивала, нравиться ли Николеньке ходить в садик и удивлялась, что он уже первоклассник. Пахло от неё рыбой. И угощения, что она приносила с собой, пропахли рыбой.

От бабушки хорошо пахло всегда. Даже когда она в гробу лежала. Сладким от неё пахло. Она объясняла это тем, что ела только белый хлеб. Николенька понимал, что душа из неё с таким запахом выходит. И в рай полетит, потому что души грешников плохо пахнут. Но перед раем она залетит через три дня к нему.

И тут Николенька задумался. С какого времени ему отсчитывать три дня – с той ночи, как он умертвил бабушку, или со дня похорон?

- Ой, беда-то какая, беда-то какая! Померла наша Машенька, пожить бы могла ищщо немножко!

Если со дня смерти, то третья ночь наступит уже этой ночью. Но это, если считать, что бабушка умерла ночью и учитывать первую ночь. А что если она умерла уже с утра? Тогда третья ночь будет завтра. По математике у него было всё отлично, но задача выходила сложная. С отсчётом от похорон выходило ещё сложнее. Три ночи подряд выдержать бы не получилось.

- Николенька, скучаешь без бабушки, наверное?

- Не скучаю.

- Нравиться тебе в садике?

- Я уже в школу хожу!

- Да?! И в каком классе учишься?

- Во второй перешёл.

- Ты смотри, как быстро время летит. Машенька радовалась, небось. Жалко, не увидит выпускного, жены твоей и детишек. Могла бы пожить.

Потом бабушкина сестра помыла полы, помыла посуду, улеглась смотреть телевизор и уснула. Чуть не проспала поминки в столовой «Весна», куда она должна была приехать с Николенькой. Николенька решил не спать всю ночь и ждать бабушку.

- Машенька горох очень любила. И лук варёный любила. Выловит цельну луковицу из щей и съест. Ашедно причмокивала, - не унималась на поминках бабушкина сестра.

Никто не любит варёный лук, думалось Николеньке. И каша гороховая похожа на результат несварения желудка. Он на поминках похлебал чуть-чуть лапшички постной. От каши гороховой отказался и к рыбе костлявой не притронулся. Блины пресные он ел без мёда, а кутья ему казалась похожей на глазастое внеземное существо и напрочь отбивала аппетит. В сладком пирожке с курагой попалась косточка, лишившая Николеньку шатающегося молочного зуба, в стакане с компотом плавал волос.

- Вот и схоронили бабушку. Прости нас, если провинились перед тобой, - сказала мама по возвращении домой.

Николенька думал о другом. И не мог сдержаться, чтобы не сообщить:

- Мама, я сегодня всю ночь спать не буду.

- Почему?

- Не хочу. Я перед сном умоюсь, чтобы взбодриться и не уснуть.

- Если ребёнка умыть, то он ещё быстрее уснёт.

- А вот и неправда. Тогда с утра бы не умывались.

- То же верно, - мама щёлкнула зажигалкой и закурила. – Если тебе страшно спать, то переночуй со мной в комнате.

- Я не боюсь. Я просто не хочу спать сегодня.

Странно, но обычно мама не отличалась благосклонностью к Николенькиным затеям. Почему-то в этот раз решила не спорить.

Николенька до красна растёр себе лицо полотенцем. Чтобы не уснуть он решил себя легонько щипать левую руку между большим и указательным пальцем. Нужно было дождаться, когда выключиться телевизор и уснёт мама, чтобы пробраться к холодильнику за хлебом и молоком.

Николенька лежал с открытыми глазами. Хищная птица махала крыльями и с каждой секундой подлетала всё ближе. Николеньке показалось, что она уже готовиться схватить его своими острыми когтями. От страха он зажмурился.

«Нет, так дело не пойдёт, - по-взрослому рассудил Николенька. – Так я точно усну».

«На другой бок без толку переворачиваться. Там эти с открытыми пастями орут. Лучше я буду с закрытыми глазами думать. В школе никто не спит, потому что там все думают».

Николенька стал представлять встречу с бабушкой.

Бабушка прилетела верхом на своей клюке, которую она называла клюшечкой. Она совсем не изменилась, только прозрачной стала. Сквозь неё было видно стену, кровать, календарь с иконой Казанской Божьей матери на следующий год. Только птица улетела, видимо, испугавшись бабушки.

- Бабушка, тебе не страшно по небу лететь?

- Страшно было, когда от тела отлетела. Будто Фантомаса встретила, - на этих словах Николенька улыбнулся. – Но потом привыкла. Я, чай, не из робкого десятка.

- А где ты всё время это, бабушка, жила?

- Да тут по соседству. Подружка меня приютила. Помнишь, заходила ко мне? Ты ещё после неё койку нюхал.

- Я так не делал, бабушка!

- Делал. Я – мёртвая, меня не обманешь. Я, рай, не вижу, что ты – срамник. В трусишках вечно ходишь, и болтается у тебя там.

- Бабушка, я больше так не буду.

- Не делал, не буду. Заладил. Разумеется, не будешь. Она ко мне ходила, а к тебе, бесстыднику такому, не придёт. Ты мне лучше скажи, зачем ты бабушку свою укокошил?

- Я не укака… не укоко…

- Кака-коко, тьфу! Э-хе-хе-хе, я же тебя любила, не обижала никогда, с пенсии лимонад покупала. Что я тебе, паразиту окаянному, плохого сделала? Внучок, называется.

- Я не хотел. Я просто хотел посмотреть…

Николенька чувствовал, как на глаза выступили слёзы. Глаза щипало, и он ещё туже зажмурился, чтобы солёная вода стекла.

- Посмотреть он хотел. Посмотрите на него, на наблюдателя эдакого, люди добрые.

Николенька увидел, как кричащие грешники на ковре закрыли рты и стали осуждающе покачивать головами, глядя на него.

- Ну, посмотрел?

- Бабушка, я тебе покушать принёс. Хлебушка, как ты любишь.

- Несладко мне его сейчас кушать. А луковичку варёную я бы охотно съела.

- Нету у меня луковички варёной. Я тебе хлеб и молоко припас. Луковочку обязательно тебе добуду, если завтра прилетишь.

- Насмешил. Завтра. Хлеб и молоко. Ещё бы кашу гороховую мне поставил. Сразу видно, как ты бабушку ценишь, воспитавшую тебя и мать твою неблагодарную. Я вот сейчас возьму и голову твою съём. Она такая же сладкая и мерзкая, как луковица варёная.

И тут Николенька догадался, куда исчезла страшная хищная птица. Бабушка в неё превратилась, чтобы вцепиться когтями острыми в голову внучку. Николенька закричал, что есть мочи, и проснулся от собственного крика. За окном светило солнце, в дверях стояла перепуганная мама.

- Что случилось, сынок? Ты кричал во сне.

- Ой, мамочка…

Николенька начал рассказывать всё, перемежая своё сумбурное повествование всхлипами и растиранием соплей. И про то, как бабушку убил, рассказал. И про то, как она стала хищной птицей из вазы и хотела откусить ему голову. И как его голова в варёную луковицу превратилась. И как ему стыдно, стыдно, стыдно, и он больше так не будет. Лишь бы его в тюрьму теперь не посадили. И даже не так страшно в тюрьму, как муки вечные потом в геенне огненной на ковре.

Мама ласково обняла Николеньку и улыбнулась.

- Глупенький мой малыш. Мы помогли бабушке избавиться от мучений. Каждый по-своему. 

Политбюро, кот Парфён и милицейская фуражка, с которой всё началось

Дочь как маленькая. Каждый раз просит разбавлять горячий чай холодной водой. Смешная, ей-богу. И сахар кусковой вприкуску ест. На горячий чай могла бы просто подуть.

Как маленькая. Всё время куда-то торопится, всё у неё на лету. Не может ни секунды посидеть спокойно. Пришла, махнула шашкой, отхлебнула чай и понеслась дальше, очертя голову.

И жена у него такая же сивка бешенная. Не сидится ей на одном месте. Всё время что-то делать надо: телевизор посмотреть, с соседкой языком зацепиться, поросят покормить, огурцы собрать. Причём одновременно.

Он же – человек степенный. Единственное, что сделал в скорости, так это от жены убёг. Митрофанов в город переехал жить, дом после него остался. Сказал, приходи и живи, мне не жалко. И музей свой обустраивай. Заодно будешь за домом приглядывать.

Уехал – не уехал, а своё, родное, бросать не хотел. На печке тут и родился. Рассказывали ему потом, как отец за фельдшерицей бегал, пока мамка рожала. Жалко бросать родной дом.

А ему жалко кота было своего, Парфёна. Рыдал по нему в три ручья. Какой умный и ладный котейка был, лучше всех других людей его понимал. Степенный и рассудительный, никогда не спешил никуда. Не кот, а мудрец древнекитайский.

Наша русская кошка полосатая-мохнатая оттуда, говорят, происходит. Из Китая. Через Среднюю Азию в Сибирь завезли, оттого сибирской назвали.

Завхоз школьный раздавил кота спьяну. Неделю прятался, думал, что прибьёт насмерть. Хоть бы пришёл сам, повинился, дескать, пойми и прости. Нет, народ сейчас не душевный пошёл.

Чего боялся, он бы его и пальцем не тронул? Горе человеческое не сопряжено с местью и злобой. Похоронил кота Парфёна за домом, могилку ему сделал. На неё водрузил безлапого игрушечного кота, дочкину любимую игрушку детскую. Будто памятник такой поставил коту Парфёну.

Дочка пуще его убивалась, даром, что уже в старших классах училась. Маленькая она, кипяток водой холодной разбавляет и сахар вприкуску ест с чаем. Любила Парфёна и отдала ему свою детскую игрушку.

Сейчас стоит и смотрит, неродная словно вовсе. Как в Москву уехала, так и ходит насупившаяся и смурная. На каникулах к нему мимолётом залетела, до этого нос не казала. Цену себе набивает в столице, умной показаться хочет.

Стоит и смотрит на лычки и звёзды, будто понимает что-то. Плакат этот, где изображены погоны рядового, сержантско-старшинского, мичманско-прапорщицкого, офицерского и генеральского состава он помнил ещё с уроков начальной военной подготовки. НВП, значит. К армии упорно готовился, но единственный из всего класса в неё не попал.

Год назад школу закрыли, и он, в числе глобусов, карт, учебных пособий и коллекции минералов из кабинета географии, приволок к себе этот плакат домой. В дом Митрофанова.

Стоит и смотрит, разглядывает, выискивая одной ей известную информацию. В кой-то веке на одном месте взялась постоять, не дёргаясь и не спеша никуда.

Отец, мне нужно с тобой серьёзно поговорить.

Этот разве кот? Одно недоразумение. Ест один корм из пакетиков, хоть и деревенским жителем называется. Мышей не ловит. Где ему напасёшься корма в деревне? Магазин один, и тот только до обеда работает в будние дни, за исключением пятницы.

Отец, мне нужно с тобой серьёзно поговорить.

Удумала. Если отцом называет, а не тятькой, то, действительно, случилось чрезвычайное происшествие. Денег в Москве не хватает? Так ему и неоткуда их взять, не по адресу обратилась. Может, беременная? Вот ещё придумал.

И долго ты будешь тут скрываться, в своём музее? Перед людьми стыдно. Как маленькие себя ведёте, честное слово.

Сурьёзная.

Курьёзная.

Фух, отлегло. Ничего серьёзного она, оказывается, не имела в виду. В очередной раз завела разговор о его побеге от жены. Уж, ненароком, и вправду подумал, что страшная невидаль с ней приключалась.

Кстати, о людях. Прибежала тётя Зина-почтальонша, гаркнула, что к нему гости приехали. Иди, встречай.

А в соседнем селе сани крестьянские есть, знаешь? Готовы отдать даром за самовывоз.

Ай, ладно, попозже загляну, у тебя тут дела.

И убежала.

Все они такие – только и делают, что носятся. Ни секунды на месте побыть не могут. Егозят. Будто дома без фундамента, которые ветром сносит, как в сказке про Волшебника Изумрудного города. У дочки чай давно простыл на столе – только притронулась к нему и давай бежать отца воспитывать.

Ватага детей ввалилась в дом-музей. Он их вчера ждал, но автобус школьный сломался, и они никуда не поехали. Школу в его селе закрыли за неимением детей, и он сейчас воюет с районной администрацией, чтобы ему туда дали переселить свой музей. Всё равно здание пустует и разрушается. Но им жалко и разрушенного здания отдать на благое дело. Вот где плюшкины натуральные. Прорехи на человечестве. А они его так зря величают и смеются над ним, что он под мостами и перекладинами целыми днями собирает старые подошвы, бабьи тряпки, железные гвозди и глиняные черепки. Всё это нужные вещи и имеют на весах истории приоритетное значение.

Нет, не разувайтесь, не надо. Я полы ещё сегодня не мёл, ноги замараете только.

Школьники приехали из Бекетовки. Смотрят на него, как на чудо заморское. Два десятка глаз. Пацаны, в основном, в шортах, в штанах спортивных, бошки бритые.

Девки две стоят, одна, смуглая, с волосами высветленными, в чёрной майке с какими-то уродцами. На ногах обувка разного цвета, одна нога – в фиолетовой кеде, другая – в зелёной.

Они и сами, две подружки, стоят, как кеды от разных пар. Вторая – бледная и тощая, с длинными русыми волосами. У первой, сквозь мешковину майки, яростное тело уже пробивается. Тоже, поди, на уме хабальство одно.

И карапуз с ними рядом в голубой панаме, учительницы внук. Приехал на летний отдых от детского сада. Его он знает, чем заинтересовать. Два саквояжа старых ёлочных игрушек. В одном лежат даже те, которыми он сам новогоднее дерево в детстве украшал: шишки разноцветные, спутник, держащийся на проволоке, сосульки, домики со снегом на крыше и шары с цветками намалёванными.

Парфён со всех сторон положительный кот был, но по малолетству ёлку грохнул и много хороших игрушек погубил. Чего в детстве не набедокуришь? Он и сам, когда первый раз в жизни увидел наряженную ёлку, поленом в неё запустил. Перепугался с непривычки. До того Нового года не ставили ёлку, а тут вдруг решили. Мамка-покойница придумала.

У него и других игрушек полно. Какая твоя любимая игрушка? Динозавр? Динозавров у него нет. Зато, смотри, какой экскаватор, такого больше нигде не увидишь.

Смотри, какой мужик, который от собственной жены убежал и прячется в чужом доме.

Да подожди ты лезть, видишь, у меня люди. Что за человек ты такой?

Какой и ты. Яблоко от яблоньки, вишенка от вишенки. Вишенка на торте. У тебя всегда люди, когда поговорить о важном надо.

Заладила. Важное да важное. Музей для него важен. И раз гости приехали, тоже важны. И одно не важнее другого.

Школьники разбрелись по комнатам дома Митрофанова, приютившего его музей. Карапуза вместо игрушек заинтересовал никчёмный кот. Он устроил с ним весёлую возню, за что несколько раз удостоился нареканий от бабушки.

Он человек степенный и неторопливый. Неторопливо достал из пачки «Примы» самокрутку и закурил, отплёвывая на половичок махру. Единственное, что он быстро сделал, - так это от жены убёг в дом Митрофанова со своим музеем. За это его сейчас дочка и воспитывает.

Пацанам надо военную амуницию показать. Сейчас хоть и не модно в армии служить, но это их точно привлечёт. Коль не привлечёт, то и толку в них на грамм. Даже меньше чем в этом коте.

С этого моя коллекция и начиналась, с военной формы. Пять лет назад попала мне в руки милицейская фуражка. Дай, думаю, всё обмундирование соберу. С тех пор у меня и флотская, и пехотная, и афганская, и комки, и горка, и железнодорожная, и даже Народная армия ГДР есть. По почте прислали поклонники его музея из Германии в обмен на комплект флагов союзных республик, принесённого им из закрывшегося дома культуры. А вот это, смотрите, шинель ВОХРа образца 1942 года. Чёрная, красивая, в отличном состоянии.

У тёти Раи Мелешкиной осталась от отца. В сарае нашла. Тут, глядите, под обшлагом рукава есть специальный потайной кармашек для документов. На более поздних образцах такого уже не было.

Только формы налоговика не хватает. Найдёте и подарите – по гроб жизни буду благодарен.

Две девчуры разглядывают стену с плакатами и значками. Пионерский, комсомольский, «50 лет КПСС» и Общества охраны леса. И много других.

Не видели его, как он вошёл.

О, ковёр, надо обязательно у него сфоткаться.

Давай я тебя сфоткаю.

Хотела бы тут жить?

Ага, и замуж за этого выйти!

Фу, ты видела у него руку. Как клешня у краба.

Он улыбнулся виновато. Что ты щеришься, подумают люди, что дурак, говорила ему бабка. Она советовала ему никогда не улыбаться, чтобы не прослыть этим самым дураком.

Гляньте, какие у меня фарфоровые куклы есть. Вы таких и не видели никогда. Всё барби, да барби.

Видели.

Пальцы у него на руке были сросшиеся. Оттого в армию и не взяли. Очень он уж хотел милиционером стать. А без армейской службы в милиционеры не брали. Может, через это и начал форму военную собирать. А дальше уже  само понеслось.

Вот дед Жора тоже человек степенный. С ним приятно разговоры задушевные вести. Ну и пусть подслеповат и глух, как валенок, зато водку пьёт отменно. Сошлись два ка́лича, дружбу завели.

С дедом Жорой недавно в заброшенном доме нашли крестов георгиевских и целую пачку петенек и екатеринок. Зажиточный дом когда-то был, небось. Клад прятали, боялись.

Учительница разглядывает полки с будильниками. На стене висят часы.

Такие у моей бабушки были.

Это первые советские ходики, выпускавшиеся на московском заводе «Авиаприбор». Не сохранились у вас? Я бы взял.

Нет, давно уже почили в истории. Икон у вас много.

Иконы от покойных бабушек остаются. Я вот им тут лица карандашом дорисовываю, если стёрлись. Раньше с дочкой рисовали, она в Москву сейчас уехала учиться.

Иногда в брошенных домах нахожу. Но я к этому осторожно отношусь. Не дай Бог, назовут чёрным археологом, гробокопателем. На сбор икон у батюшки разрешение получил. И, если хозяева у дома остались, у них тоже обязательно разрешения спрашиваю. Пусть даже в городе живут.

Хотите, подарю этот будильник? Ещё идёт, тикает.

Ты, может, эту свою любишь. Вдохновительницу, как ты там её называешь.

Музой он её называет.

С неё началась история музея. В интернете подглядел, как одна женщина в Омске музей из советских вещей сделала у себя на квартире. Подумал, чем он хуже.

Переписываться с ней начал. Она ему и прислала милицейскую фуражку.

Муза.

Глупости. Мы с ней просто дружим. Соратники, можно сказать.

С родными людьми дружить не хочешь. Со своим глухонемым хочешь, а с нами не хочешь.

Он не глухонемой. Подслеповат немного и слышит плохо.

Вот и общайся с ним. Я с тобой больше разговаривать не буду, пока с мамкой не помиришься.

Я с ней не ссорился, чтобы мириться.

Молча ушла в огород.

Из-за печки-голландки выглянул таракан. Цыкнул на него незаметно, чтобы гости ненароком не увидели.

Самокрутку забычковал о печку-голландку и положил обратно в пачку «Примы». Остатки махры он потом ссыпает и делает новые папиросы.

Дочка завсегда ругалась, когда он курил в помещении. Сейчас смолчала, и он запамятовал, что при ней не курит в доме. Видать, сильно разозлилась на него.

Раньше все в доме курили, и ничего. Бывало, проснётся только и тянется к пачке на тумбочке. И жена покуривала, хоть и стыдилась своей привычки. И пряталась от него.

Карапузу, внуку учительницы, повязал на шею пионерский галстук. Не мог он отпускать гостей из своего музея без подарков. Настоящий пионерский галстук, оставшийся с тех, уже не существующих времён. Не какой-то нынешний новодел. Аутентичная вещь, как пишут про это обычно в интернете.

Были ли они, те времена, или никогда их не существовало? Звуки и слова совсем другими тогда были. Лежит у него плакат с фотографиями всех членов брежневского Политбюро. Сейчас скажи нынешним школьникам: Политбюро. Они и не знают, что это такое. Незнакомые звуки. Подумают, название новомодной группы. Или чем они сейчас увлекаются?

Побродили по дому, посмотрели на его сокровища, но, скорее, безучастность во взгляде у них была. Хотя с учительницей шушукались, может, и понравилось чего. Не разберешь. Иногда прямо-таки пальцами показывали, чебурашек и неваляшек с дивана хватали и разглядывали.

Жена у него тоже в педагогическом училась, но не выучилась. В городе не срослось у неё, обратно в село вернулась. Но в школе работать никак не хотела и в институт возвращаться не тянуло. Хвост ей поприжали, оттого и не вспоминала никогда про своё хождение за знаниями. Ничего не умела делать с чувством, с мерой, с расстановкой.

Учётчицей на ферме работала, пока хозяйство не развалилась. Образованная и шибко умная баба.

Дочка вот ничего, хоть егоза ещё похлеще мамки. В самую Москву рванула, и даже пристроилась к жизни этого, как его там, мегаполиса. Сейчас говорят, что без блата нигде не устроиться, однако она же сумела просочиться в институт. Сама на жизнь себе зарабатывает, в кафе, вроде, официанткой трудится. В мать пошла образованностью и умом.

У него от Москвы есть флакон из-под духов в виде олимпийского мишки и скатёрка с олимпийскими кольцами. Есть ещё комнатный термометр, закреплённый на кремлёвской башне. Водовозная башня, что на ста рублях раньше нарисована была.

Духи он нашёл в клубе, перед тем как его разобрали на кирпичи. Скатёрка и термометр его личными были, сам привозил из Москвы в восьмидесятых годах, когда по молодости за колбасой катался.

Гости ушли. Быстро прилетели, дольше собирались. Пробежали, осмотрели, убежали. Обычно его спрашивали, зачем он всем этим занимается. Одни смеются, говоря, что на свалке живёт. Другим всё интересно. Потом ещё вещи в его музей присылают.

Он сам не знает, зачем этим всем занимается. Многие вещи в мире делаются по незнанию. Если бы во всём себе отдавали отчёт и делали целенаправленно, то ничего бы и не выходило. По телевизору только и твердят: ставь цели, проговаривай задачи, пиши планы, делай осознанный выбор. Сколько раз ни пытался настроить планов, ничего, кроме маниловщины, не выходило.

Не планировал, что кота Парфёна машиной собьёт. Дочка через этот случай захотела ветеринаром стать, чтобы всех животных лечить. Потом открылась у неё боязнь крови и смерти, и вместе с тем талант к художествам. Рисовать стала, и на дизайнера в компьютере отправилась учиться. Вернее, талант с детства был, но так лучше раскрылся.

Она его научила интернетом пользоваться. Не научила бы, вряд ли подглядел он идею создания музея у музы из Омска. Ограничилось бы его жизненное коллекционирование этикетками от спичечных коробков и марками почтовыми в детстве.

В прошлом году решил кроликов разводить на мясо. Они взяли и заболели. Подохли потом. Горевал не только об потраченных в пустую деньгах, сколько об том, что каждую тварь живую жалко ему.

Глядишь, и Бог случайно человека создал, по недоразумению. Иначе никто бы не обижал друг друга, и никакой эскалации насилия б не было никогда. Жена вместе с ним музей собирала, а не муза из Омска фуражки милицейские присылала.

Эволюция точно была случайностью. Там тоже клин, человеком и не пахло спервоначала.

Вышел в огород, окликнул дочку. Хочешь, схожу к мамке поговорить, но не сегодня. Сегодня пошли чай пить, а то инеем он покрылся уже давно. Даже разбавлять не надо.

Улыбнулась и пошла ему навстречу.

…Звали его – Евгений Иванович Миронов. Было ему сорок семь лет от роду. Раньше работал зоотехником, затем занимался отхожими промыслами и служил директором музея. Обожал кошек и военное дело. В детстве мечтал стать милиционером. 

Comments: 0