Павел Недоступов

 

 

 

Недоступов Павел Вадимович,

35 лет,

г. Ульяновск,

грузчик склада «Гулливер»,

Сыну 7 лет.

Полтора года выполнял обязанности редактора раздела «Проза» на сайте litcult.ru

с которым Иаков стоял в ночи

           Перед прогулкой мы захотели накормиться. Сын так и сказал:

            — Давай накормимся!

            Ему пять, и он тот ещё едок. Мясо никак, рыбу никак, курицу никак. Я пошёл на обман. С маленькими коварство необходимо. Выгнал сына из кухни — отправил в зал к мультикам. Оставшись один, стараясь не шуметь, вытащил из холодильника полкило фарша в прозрачном пластике, вскрыл упаковку, вытряхнул содержимое на разделочную доску. Фарш немножко блестел. Он был квадратным куском, сверху волнистые толстые макаронины. Я стал шинковать его, работая ножом часто и быстро. Прошёлся по всему квадрату, развернул доску, прошёлся ещё раз. И снова развернул, и опять поработал ножом. Подмороженный фарш превратился в гору красных неровных бусинок.

            Пока разогревалась сковорода, я набрал в кастрюлю воды и поставил её на огонь. Достал крупный помидор, нарезал мелкими кубиками. Достал укроп и петрушку, их стебли были ещё пружинистыми, а листья бодрыми. Я ополоснул зелень в холодной воде и нарубил в две кучки. Потом вывалил фарш на сковородку. Яростно зашипело, распределил по площади, равномерно. Немного обождал, пока обжарится с одной стороны, шумовкой перевернул на другую. Зашипело, но без агрессии, примирительно. Полез за солью в шкаф. Кинул щепотки в кастрюлю, кинул в сковородку. Под сковородкой убавил огонь и прикрыл её крышкой. Стало тише, и, прислушиваясь, я опознал в коридоре звуки мультфильмов.

            Осталось развести с водой томатную пасту и вылить смесь в фарш. И ещё отварить спагетти. Мой сын пока не ел ничего с мясным соусом, но помидоры любил. Я его обману. А перед смертью открою правду.

 

***

            Осторожным взглядом разведчика мой сын осматривал дымящуюся тарелку.

            — Что это с вермишелью такое?

            Я протянул ему вилку и поставил на стол блюдце с огуречными кружочками.

            — Это не вермишель, а спагетти. С ними все в порядке. Я добавил помидоров и зелени. Так вкуснее.

            — Здесь нет мяса?

            — Нет. У нас дома мяса вообще нет. Так откуда же ему в тарелке взяться?

            — И ты не дашь мне сосиску?

            — Сегодня обойдёмся. Ты же хорошо себя вёл.

            Маленькие ноздри сына казались недоверчивыми. Они двигались вверх-вниз вместе с кончиком носа.

            — Хлеб нужен?

            — Да, корочка.

            Первая вилка медленно погрузилась в сынин рот. Он всегда очень долго пережевывал еду, между вилками могли пройти минуты. Я задержал дыхание. Глаза сына сверкали в июльском свете, струившемся с балкона. Наконец, когда он проглотил первую порцию и снова потянулся к тарелке, я выдохнул и сказал:

            — Давай, с огурцом вприкуску.

            Я смотрел в стену и не знал о чем бы подумать (пока сын жевал, я успел и поесть, и вымыть свою тарелку со сковородкой). Было просто хорошо. Этим летом, вдвоём. Мы постоянно куда-то ходили: в батутный центр, в аквапарк, на рыбалку, на стадион. Вечером читали сказки из «Городка в табакерке» и бились насмерть динозаврами. Побеждал непременно сыновий дунклеостей. В сказках не было динозавров, а в динозаврах не было сказки — настолько детальными были игрушки. Я смотрел в стену и думал, что современное детство съедает фантазию.

            Сын доел, а я почувствовал разочарование: слишком гладким было моё вранье, обошедшееся без длительных убеждений.

 

 ***

            — Ты горячий, температуры нет? — я завязывал шнурок на уличных шортах и потрогал тугое сыновье пузо. Прикоснулся губами ко лбу.

            — Разве её может не быть? Она у меня замечательная.

            — Куда пойдём? Куда ты хочешь?

            — Хочу клад найти! — это значило, что мы обойдем все песочницы в округе.

            — Пошли. Обувайся.

            — И тётя с нами?

            — Пошли. Я уже говорил, что тётя тебе снится. Она не всамделешняя.

            Сын вспоминал почти еженедельно какую-то женщину. Он говорил, что у неё много динозавров и других «всякостей-какостей». Он ждал, что она придёт гулять с нами. Наверное, и я в детстве воображал что-то в таком роде, только забыл об этом.

            На улице сияло совершенно счастливое солнце. Будто оно сидело с нами за одним столом и накармливалось спагетти, и, сытое, вышло гулять. Искать клад. Сын почувствовал это солнечное счастье. Он вдруг встал, едва отошёл от подъезда и уставился в небо. Он так никогда не делал. Да и вообще вверх смотрел редко, чаще пинал камешки и высматривал интересные ветки. А сейчас вот стоял, запрокинув голову. Его волосы, уже темнеющие, но ещё русые, немного трепетали под горячим ветром. Ветер был таким, что почти становился водой — медленной, уютной. Вей ветер июля. Вей ветер лета. Вей неземной ветер, рождённый на солнце, остудившийся в пути. Вей ветер-чертенок. К ночи он разыграется. Успокаивать его примчится гроза. Утешать его спустится дождь.

            Мы пошли в соседский двор с этим небом, с этим солнцем за плечами, с этим попутным ветром. И мы шли от песочницы к песочнице, перешагивали деревянный бортик, ковырялись палочкой и руками, вздыхали отчаянно, не обнаружив клад, хоронили пустые жуковые панцири, карабкались по турникам и лестницам, визжали на качелях, не скользили на глупых горках, вспоминали детский сад (он нас утомляет), брались за руки на переходах и вырывались в конце зебры. И небо над нами, и солнце над горизонтом, и ветер в каштанах.

            Из предпоследней песчаной коробки, какая оставалась на маршруте, нам не удалось выбраться просто так. В неё забрался мальчик с машинкой. Его мать стояла метрах в пяти и смотрела мимо нас. У меня чуть не вырвалось «Здравствуйте», но раз она смотрела мимо, то и не вырвалось. А мальчик с машинкой был очень активным и дружелюбным. Нас с сыном насторожила такая избыточность. Мальчик с машинкой представился Тёмой, опустил свой синий автомобиль в песок и принялся хороводить им у наших ног. Я вновь посмотрел на хозяйку ребёнка. Она обязана была принять меры, чтобы пресечь дружелюбие. Но женщина вытянула из холщовой сумки лопатку, раздумывая о чем-то. Смотрела по-прежнему мимо. Я проследил этот взгляд. Ну, кусты там. Сирень там, шиповник, рябина в палисаднике и бархотки в шинах. А здесь мы и её бесцеремонный отпрыск.

            Сын встал у моей ноги, вцепился в ладонь и потянул на себя, и когда я наклонился, он тихо сказал:

            — Лучше бы остались дома и съели ещё вермишели с мясом.

            Я посмотрел в серо-голубые глаза.

            — Это спагетти с мясом, а не вермишель.

            Тем временем Тёма сбегал к своей женщине, отнял у неё лопатку и вернулся к нам.

            — Вы ищете клад? Я первый его найду, — мальчишкин синий автомобиль валялся в песке.

           «Какашку ты найдешь», — сказал я про себя и глянул на женщину. Она смотрела теперь на крышу и теребила бахрому на своих джинсовых шортах. Мы все вчетвером были в шортах. Со стороны, как семья шортофилов.

            Тёма ушёл в угол песочницы и трудолюбиво копал лопаткой нору. Мы остались на месте, но отдавать клад нахальному автолюбителю не собирались. В запасе у меня имелась хитрость. Запас — это старинная монета. Две копейки серебром. Тяжёлая и тёмная. Мы с сыном опустились на корточки.

            — Тут попробуй расковырять, — я указал на небольшой холмик, а сам незаметно вытащил из заднего кармана монету и воткнул её, и присыпал тремя горстями песка.

            — Теперь тут пробуй, — я указал на нужное место, куда запрятал монету.

            Сын послушно довернулся, не меняя позы. Опустил руки в песок и стал рыть.

            Клад мы нашли, но не монету. Я по запаху понял. Сын раскопал какашку, а две копейки серебром почему-то не раскопал. Завоняло на весь двор. Какашку (она была похожа на рыбьи кишки, как если бы их запанировали в толченых сухарях) я выбросил из песочницы. Аромат все же заставил женщину посмотреть на нас. И я посмотрел на неё, а потом крикнул:

            — Ну чего стоите-то? Чего стоите-то? Давайте сюда скорее ваши треклятые салфетки!

            Женщина почти подпрыгнула от таких требований, но стрелой бросилась помогать. Пока она бежала к нам, бахрома её шорт даже не шелохнулась.

            Чистить руки моему сыну она мне не доверила, но я смог выпросить душистую и мокрую салфетку для своих ладоней. Вытертый женщиной сын, как сбитый лётчик, обречённо смотрел на небо.

            — Скажи тёте спасибо.

            — Тётя, спасибо!

            — Пожалуйста! Скажи папе, что у кладоискателей должна быть лопатка.

            Мы ушли и не попрощались с Тёмой. При должном везении ему светила старинная монета, которую я украл в гостях у одноклассника двадцать лет назад.

 

***

              Позорное фиаско не отвратило моего сына от мечты. Его решительность посетить последнюю песочницу восхищала. Этот двор, разбитый и ветхий, в квадрате двухэтажных сталинок, словно уже умирал. Вместо деревьев — широкие пни, одинокая ржавая качель без сидушки, косая серая лавочка и гора речного песка.

            — Я покурю, а ты ковыряйся.

            Он попрыгал к горе, я прошаркал до лавочки. Достал сигарету, прикурил и уселся спиной к сыну, к несуществующему кладу, к давнишней краже. Мне стоило серьёзно обдумать свою способность к коварству.

            И солнце, и небо, и ветер присели на перекур. Их зной, их цвет, их дыхание касались моего затылка, временно воплощаясь в воспоминания. Я наклонился, чтобы подобрать с земли веточку, изогнутую восьмеркой. Отдам сыну. Я затоптал окурок и повернулся к песку. Сына не было. Скрипела ржавая качель. На горе стояла женщина. Не та, которая мать Тёмы. Совершенно незнакомая. Я встал и пошёл к ней. Она спрыгнула с горки, зеленый её сарафан заметался волной. Мы встретились у широкого пня. Незнакомка протянула навстречу раскрытую ладонь. В ней темнела моя-не-моя монета.

            Я смотрел на ладонь и вспоминал, как называется такой вот маникюр с розовым лаком и белым кантом. Французский, вроде.

            — Где мой сын? Скажи, ради Бога!

            Женщина сухо усмехнулась. Она сказала:

            — Открою вам тайну. Бог ещё не решил, стоит ли ему существовать.

 

  ***

            Подвох всегда есть. Слишком большим было это лето. Необъятное лето. В него умещалось приятное множество «всякостей-какостей». Столько картинок, столько несуществующих красок, столько бесплатного спокойствия — хоть обернись им как бесконечным одеялом тысячи и тысячи раз. И этого неба много умещалось, и мультиков полно, и динозавров. Но каким бы огромным ни получилось теперешнее лето, оно не умещало нас с сыном. По одному, пожалуйста. Но не вместе. Это мне объяснила женщина в сарафане. Женщина-бог. Она очень хорошо всё рассказала. Настоящий просветитель-профессионал. Ещё и внимательная такая. Видно — сопереживает.

            Мы на лавочке косой сидели. Она говорила и говорила, я сразу догадался, что женщина эта та самая. Из снов сына. Солнце успело коснуться линии горизонта и расплавиться на ней розовым парафином. Ветер улетел на восток. Через степи, к горам.

            — Вы поймите меня правильно, я устала всем и каждому докладывать, что Бог не Тимошка, что суперпозиция, что нельзя просто так взять и в игольное ушко, что самим надо творчеством заниматься. Тот нумизмат, кстати, у которого вы монету спёрли. Да. Так я его, как и вашего сына. Ну да. Это нормально. Так есть хочется. Обед пропустила.

            Я пригласил женщину в зелёном сарафане к себе на ужин.

 

             Она сидела на кухне и сверкала отраженным закатным светом, пока я разогревал еду, нарезал огурец, цедил из банки вишнёвый компот. Из коридора доносился звук мультиков. Про опилки в голове, которые не беда.

            Когда я ставил перед женщиной тарелку красноватых квантовозапутанных спагетти, в глазах, по-божески зелёных (как сарафан), плескалась теплота, знакомая до чёртиков. Женщина инстинктивно принюхалась, дернулись крылья носа, отчетливее обозначились носогубные складки.

            — Вы мне простите... Не сочтите за хамство. Я мясо не ем.

            — Здесь нет мяса. Я добавил помидоров и зелени. Так вкуснее.

            Успокоенная гостья взялась за вилку, блеснув лунными кончиками ногтей.

            Я смотрел в стену и не знал, о чем бы подумать. Было просто.

Ночь/Утро

           Ночь. 

           — Кто на этот раз? 

           Я не знал, что ответить. Кто? Мы, наверное. Наверное, мы. 

           Я сказал: 

           — Мы. На этот раз, мы. 

            Она долго молчала. Дольше, чем я мог позволить. Её путаные волосы, впитавшие темноту, прятали лицо. Угадывался только кончик длинного носа. На такой хорошо взгромоздиться бабочкой и уснуть безмятежно. Кончик блестел пойманным светом скупых звёзд. Словно отполированный пастой ГОИ. Давным-давно я полировал ею бляху ремня. Отрезал полосочку от старой шинели, намазывал зелёным комком ворсистый материал. В золотом сиянии бляхи отражалась вся доблесть, отпущенная нам Марсом. 

           — Значит, мы вернёмся и снова станем людьми? 

            После ночи приходит утро, и призраков сменяют люди. 

           — Расскажи ещё что-нибудь о своей жизни до меня. 

           Она все еще думала, что до неё у меня была какая-то внятная жизнь. 

 

           — У летчиков отпуск всегда в «...бре». Мы лето видим из кабины вертолета. Не видим даже. Лишь замечаем вскользь. Из всех летних удовольствий самое ощутимое для нас и самое сомнительное — жара. На борту температура порой поднимается до пятидесяти. В конце семичасовой смены парашют в чашке хоть выжимай. Про элтэо я и не говорю. Спасали только душевые, понатыканные на лётном поле. Вода в выкрашенных черным цистернах нагревалась за день. Мы ополаскивались и шли в учебные классы на разбор полётов. 

            В такое вот лето мы скинулись и купили старенькую «шестерку». На ней, в редкие выходные, выезжали за город. А после полётов, уже ночью, навещали старый городской пляж. Артём, Вова с Дианой и я. В багажнике лежали гитара и мешок угля. Диана прихватывала с собой сосиски, огурцы, помидоры, хлеб. По дороге покупали водку. 

            Раскалённый песок остывал, мы раздевались и остывали вместе с ним. Разводили огонь, нанизывали на прутики сосиски, Диана, под светом налобного фонарика, нарезала салат. Пока Артём настраивал гитару, мы выпивали и смотрели на Волгу. После полуночи комары куда-то испарялись, ветер прятался в высоком небе и к нам не спускался, трудолюбивая Луна мостила серебряной плиткой неверную рябую тропинку от себя к нам. Артём начинал петь. Мы все выпивали ещё по рюмке, а я шёл к воде. Сначала осторожно ступал на самый краешек слабых волн. Прислушивался к сердцебиению, а когда оно выравнивалось с деликатным шелестом реки, я смело заходил по грудь и нырял в отраженный космос. Нырял с открытыми глазами. Ночью можно было осязать тьму. Она мягко окутывала тело, заполняя собой все складки и морщинки, все поры, обволакивала каждый волосок. Сливалась с тобой, открывала потайные шлюзы. Я подплывал к буйку. Цеплялся за его шершавые бока. Видел, как в воду заходит Диана. Её белый купальник напоминал издалека созвездие. Тогда я снова нырял. И видел там, в неразгаданной глубокой тишине, тебя, ещё не встреченную, но предсказанную, обещанную. 

            Потом приходил дождь. Спокойный, уверенный в себе. Он лил без истерик, ровно, надежно. Мы встречал его как старого друга. 

            Я замолчал. Приподнял её волосы и поцеловал в шею. Взял за руку. Провёл указательным пальцем от сгиба локтя до центра ладошки. 

           — Это карта. Найдёшь меня? 

           — Ничего не могу обещать. 

           Этого было достаточно. Этого должно хватить. 

 

            Утро. А времени всё нет и нет. Оно инвариантно и абсолютно. Мы сделали его таким. Времени нет. Нам просто понадобилась еще одна условная единица. Разменная монета жизни. Множим сущности и носимся с ними как с чем-то важным.

             В утреннем небе ржавеют звезды. Скоро над укутанным дымкой горизонтом закудрявится рассвет, пунктуальное солнце покажет свой идеальный горб. А мы так и будем шептать друг другу обездоленными губами. На память оставлять истории о себе. Какими мы были когда-то. 

            Эстетично курим. Крутим пальцами зажигалки. Цепочки слов ждут свободы. Заложники сдавленного горла, мечтают вырваться на волю, прозвучать, стать волнами и угаснуть в разлитой тишине. Выпасть осадками, пустить кривые корни и тянуться виноградными лозами, карабкаясь, хватаясь, цепляясь. Дать в итоге плоды. 

            Дым её сигареты пах иначе. И струился не так густо. Изящнее и тоньше. Мой же вился голодными клубами, заполняя собой, копируя себя. Алчный, требовательный, предвзятый. 

           — Я однажды чуть не утонула. Какая-то женщина спасла. Так страшно было. 

           «Теперь-то чего бояться?» — думаю я. Теперь смерть не страшна. Теперь опаснее то, что ей предшествует.

 

            Весна стремительно ширилась, крепла и набирала силу. А мне хотелось осени. Той, в которую приятно выходить. Хотелось её запахов и оттенков, её коротких, но наполненных дней, её застывших в янтаре очертаний. Хотелось леса, затянутого тонкой искрящейся паутиной, чтобы, фыркая, убирать её с лица. Хотелось знакомого мягкого шороха под ногами, сухого треска костра, сизых предгрозовых туч. Хотелось затяжного дождя и ленивого рикошета капель. 

            Но осени не было. Было стылое утро с простым завтраком на двоих. И с прощанием. Своим для каждого.

 

            — В детстве я любил ходить в школу пешком. Родители редко меня провожали. Отца часто не было дома. Он возил в Москву грецкие орехи. Уезжал месяца на два-три, пока все не продаст. Мама много работала. Оставляла мне монетки на трамвай, но я ходил пешком. Потому что несколько раз проезжал свою остановку. Взрослые набивались темной гурьбой, и, как я ни старался держаться ближе к дверям, меня всегда оттесняли вглубь вагона. Из-за маленького роста я не видел, где мы проезжаем, а голос из динамиков не всегда разборчиво объявлял остановку. Я чувствовал, что скоро выходить, но страх мешал попросить, чтобы дали пройти. И я покорно ехал дальше. Выходил вместе с толпой галдящих мужиков у проходной какого-то завода и опрометью бежал назад. Второй класс. Зинаида Владимировна. Я жутко боялся её упреков и осуждения. А ещё была девочка. Я знал её со средней группы садика. Красивая армяночка. Рита Касян. Разве мог я опоздать и опозориться перед ней? 

            Поэтому ходил пешком по бесконечно длинной улице Зелёный яр. Но тут тоже случались неприятности. Где-то на полпути к школе стояло несколько цыганских домов. Цыганята не учились. Они с утра до ночи шатались по округе. И каждый раз я ловил на себе их насмешливые взгляды. Слышал непонятные грубые слова. Каждый раз готовился к драке. Но трамвая боялся больше. И выбирал цыган. 

 

            У всех во дворах тогда росли абрикосы и черешня. И груша, и каштаны. И, конечно, шелковица. Её темный сок выкрашивал тротуары на всю длину, будто раненая ночь, пробегая, оставила кровавый след. 

            На уроках английского, в лингафонном кабинете, мы заучивали смешные стишки.

 

           «Window — door,

            Ceiling — floor»

 

            Из школы я всегда торопился домой. Там меня ждал щенок Флинт и сто тридцать семь вкладышей от жвачек в обувной коробке. А ещё детективы Энид Блайтон. А может быть и папа. Он всегда что-то привозил для меня и для мамы. Мне — ковбойский пластмассовый карабин странно-синего цвета, маме — огромную хрустальную люстру. Мне — настольный баскетбол, маме — шикарный набор косметики в виде бордового сундучка с кучей выдвигающихся полочек. А однажды отец подарил мне электронную игру «Полет на Марс». Я жал на кнопки, и мигающий огонёк торпеды нёсся через черноту космоса к звездному кораблю. Когда огромная батарейка садилась, я ещё полгода мог спокойно лизать её оттопыренные контакты и щипать язык. Лучшие друзья знали, что у меня всегда есть такая роскошь. Они просили ущипнуться, и я щедро их угощал.

 

           — У тебя все просто. Ты знаешь, чего хочешь. А у меня «просто» никогда не бывает. И в голове сумятица. 

           «У всех всё просто. У всех всё сложно», — думаю я.

           Она смотрит на балконные окна, тушит сигарету и говорит: 

           — Надо бы их отмыть. Все в разводах и пятнах.

 

            Я безразлично киваю. Слова бессмысленны и пусты. Это не наш балкон и не наш дом. Снятая на трое суток квартира забудет нас, как распоясавшаяся весна забывает недавнюю зиму.

 

           — Пойдём завтракать. 

Я обещал быть

           Посвятить текст близкому человеку, пусть даже и мёртвому, боязно. Возможно, он мёртв здесь, а где-нибудь в другом месте жив. Ест обеды, ходит с новыми друзьями в кафе, гуляет в парках. Нет гарантий, что он оценит попытку почтить его память недостойным рассказом. Если мертвый значим сильно, то могут ли буквы сравниться с ним? Стать символами моей безудержной необходимости в его обществе. Но эта осторожность, кажется, растёт из эгоистичной трусости быть отвергнутым его посмертным недовольством. Поэтому, перешагивая малодушие, я все же посвящаю историю любимому В. В. В.

 

 

*** 

            — Марин, ну там, а где же ещё? Я индоутку хотела на рынке взять, а свекровь Наташкина, ну ты помнишь её, гуся из Непряевки притащила. Я с ним замудохалась. Он, видать, хорошо пожил. Кабы не своей смертью помер, а то траванемся. 

            Это по телефону разговаривала вахтерша в кинотеатре «Художественный». На самом деле я не знал – вахтерша она, билетерша или гардеробщица. Неизвестная должность, закутанная в серый пуховый платок, делилась с кем-то праздничными хлопотами. Я терпеливо ждал, разглядывая сначала план эвакуации, а после — новенький пожарный щит. В кинотеатре, напротив центрального входа, на прямоугольнике, сбитом из кривых досок, краснел спасательный инвентарь. 

            — Всё. Я говорю всеее-оо. Потом перезвоню, — лязгнула трубка стационарного аппарата. — Что хотели, молодой человек? 

            — Доброе утро! Один на «Спрут», пожалуйста.

 

 

*** 

            Я любил «DURU», и всякий раз с ностальгической привязанностью отыскивал его на магазинных полках. Разноцветный волнистый дизайн турецкого мыла закрепился в застенках подростковой памяти — там, где в сокамерниках числились «Элен и ребята», Танита Тикарам и бессмертная мультипликационная фраза: «Властью серого черепа!». Сочный и свежий запах нового, только что распечатанного бруска, даже напевное название, словно бы выдохнутое талантливыми лёгкими из волшебной флейты — гнали мысли прочь из Ульяновска. Дуу-ррууу-ру-ру-ру. Это не мыло. Это лёгкий сезонный бриз, это обласканное солнцем побережье Бискайского залива, это весенний Ле-Вердон-сюр-Мер. 

            Ещё любил запах зажженной и тут же потушенной спички. Такой дым кисленько свербел в носу, почти как щекотка перед чихом. 

            Но больше мыла и спичек мне хотелось свободы. Я выиграл грант, ушёл из института и решал гипотезу Римана. Со временем, знакомые отшелушились и перестали меня доставать. Это потому, что люди редко прощают чужую самостоятельность. Отринув социальное, я, как следствие, счастливо отрёкся и от праздников.

 

            Нельзя столько времени уделять второстепенному герою, но приходится. Ведь необходимо же объяснить, почему в десять утра первого января я оказался один на один с женщиной, чья зрелость убывала, перетекая в старость, а телеса прибывали, как пухнущее от жары тесто. 

            Советский кинотеатр, с колоннами, лепниной, балконами и гранитом, когда-то принадлежал заводу уникальных станков. Теперь отданное муниципалитету монументальное здание медленно ветшало. Тогда как в его  кинозале в новогодние каникулы крутили уже отжившие сериалы. Сегодня — последние два эпизода мафиозного детектива. 

            — Проходите, верхнюю одежду не снимайте. В зале прохладно. 

           Я взял билетик — по виду совсем автобусный. За спиной (в старом здании отличная акустика) толстый палец, вращая диск, набирал номер. 

           — Марин, а холодец-то доели?

 

*** 

            Смотреть дома и смотреть в здоровенном зале совсем не равнозначные вещи. Я сидел в центре, в окружении пустот — ячеек, приготовленных для других, но не востребованных. Время летело, беспощадное к уже известной судьбе комиссара. 

            Каттани расстреляли одиноко и музыкально. На его убийство потратили уйму  магазинов. Гильзы, вытолкнувшие пули, падали на асфальт сицилийского города. Стреляные гильзы на экране и пустые кресла вокруг. И я один. Осечка. 

            Титры прятались под потолком. Я встал, застегнул пуховик и надел вязаную шапку, достал из кармана перчатки. Включили свет. За спиной раздался голос. 

            — Мужчина, вы что, бомж? 

            — Нет, — я ответил машинально, не принял вопрос за оскорбление. Девочка лет тринадцати подошла по проходу. Смотрела на меня смело, но без вызова. Без наглости. 

            — Простите, я подумала, вы погреться хотели. Вам что же, нравится фильм? 

            — Да. А тебе?

            — Мне нравится грудь у той актрисы. 

            — Завтра тогда не приходи. В «Бангкок-хилтон» у Кидман нет ничего выдающегося. 

            — А я завтра приду ради молодого Элронда, — девочка повязала на голову  ворсистый бордовый шарф и первой прошла к выходу. 

            Когда мы покинули кинотеатр «Художественный», в арьергарде осталось неумолкающее вахтенное тесто. 

            На улице я закурил, а девочка достала смартфон и, что-то бормоча, читала с экрана.

           Напротив, через дорогу, разбивая пьяными ногами комья снега, с песнями катилась толпа. Чтобы разобрать слова, пришлось снять шапку. 

           Тоненький мужской голос с противными блатными интонациями фальшиво выкрикивал памятные по девяностым куплеты. 

            Кроме похмельной компашки вокруг лишь туманная спящая тишина. 

            Девочка убрала телефон, нагнулась и завязала шнурок на огромном чёрном ботинке. Обтянутые камуфлированными узкими джинсами ноги, как две исхудавшие сироты, прятались в безразмерном бежевом пальто. Водолазочный воротник джемпера укрывал худую шею до подбородка. 

            — Давай я тебя провожу, девочка? 

            — Чего это? 

            — Слышишь, — я кивнул на загульных. Они продолжали петь.

 

            А мы в пещере тёмной

            Нашли источник водки,

            И комарик жареный

            Лежал на сковородке.

            Хватит нам водки,

            Хватит нам закуски,

            Это ведь по-нашему,

            Это ведь по-русски.

            Хватит нам водки.

           Хватит нам закуски-водки.

 

           Девочка нахмурилась и огляделась по сторонам. Затем неожиданно хлопнула в ладоши и весело на меня посмотрела. 

            — Проводите, но сначала представьтесь. 

           Я назвал имя. 

            — А я Лала. У меня имя хорошее, равноделимое. В каждом слоге по две буквы, да ещё одинаковые. Это, считай, вообще высший класс. 

            — Пойдём, Лала. В какую тебе сторону? 

            Всю дорогу девочка молчала. У подъезда она меня вежливо поблагодарила. Сказала, что надеется на встречу завтра. Я обещал быть. Уже открывая домофон, она обернулась и спросила: 

            — Как вы думаете, моё тело когда-нибудь сможет отрастить такую же достойную грудь, как у той итальянской актрисы? 

            Её зелёные глаза смотрели поверх моей головы, в свое счастливое грудастое будущее.

 

 

*** 

            Вечером я вышел во двор покурить. Старенький сосед, дядя Юра, чистил снег. Подъездная дорога уже была убрана. Увидев меня, дядя Юра подошёл.

 

             С прошлого лета между нами возник молчаливый ритуал. Я угощал старика сигаретой, мы садились на скамейку. Курили, тушили бычки и выкидывали в урну. Я уходил, а дядя Юра оставался. Летом он подметал, зимой разгребал сугробы. Не за деньги, а для себя. 

            — Ты сегодня другой. Решил, что ли? 

            — Нет, — сказал я, — женщину в кино встретил. 

            Такое нарушение режима тишины мы себе позволяли. 

            Засыпал я, пытаясь вспомнить, когда сам в последний раз чистил снег. По всему выходило, что в армии. Бесконечный полковой плац.

 

 

*** 

            На следующий день, второго числа, после сеанса я мог не провожать Лалу. Людей на улице прибавилось, погода стояла морозная и ясная. Но мы все равно пошли вместе. Девочка сказалась голодной, и я пригласил её в кафе. 

            Официантка, хоть и выглядела уставшей, но заказ приняла с улыбкой. Лала выбрала картошку-фри и креветки в кляре. Я взял то же самое и пиво. 

           — Как тебе в школе? Нравится, успеваешь? 

           — Уроки хорошие, учителя некоторые восхищают. Но одноклассники невыносимы. Просто невыносимы.            — Лала складывала бумажную салфетку. Уголок к уголку. Пополам. Уголок к уголку. В четыре слоя. 

           — Что не устраивает? 

           — Девочки все тухлячки. А мальчишки дразнятся. Меня обзывают Балалайкой. А у самих беда с гигиеной рта. Невыносимые дети. 

           Сдержать улыбку помогла подоспевшая еда, но вместо креветки Лала взяла телефон. 

            — Когда у вас день рождения? 

            — Шестого марта, — сказал я. 

            Девочка проворно чиркала большим пальцем по экрану. Я ждал. 

            — В этот день родились: Микеланджело и Габриэль Гарсия Маркес. Случились: последняя проповедь Мухаммада и битва при Аламо. Шестое марта это шестьдесят шестой день високосного года. Международный день зубного врача в России. Именины у Евстафия, Захария, Ольги и Павла. 

            — Нравится Википедия? 

            — Нравится все знать. Тяжело, наверное, каждый год рождаться в такой недооценный день. Рядом же восьмое. 

            — Давай есть. 

           И мы стали есть. 

            В белый соус макали попеременно то креветки, то картошку. Лала довольно жмурилась. Несмотря на огромные порции, нам захотелось ещё, и мы заказали одну на двоих. Только креветки, без картошки. 

            — Объедение. Мой папа очень любил эту королевскую вкуснятину. 

            — А ты живёшь с мамой? 

            Лала вздохнула, взяла новую салфетку. Вытерла губы. Капелька соуса белела на подбородке. Она её не заметила. 

            — Юридически с мамой, да. Когда та в городе. Сейчас, на праздники, она укатила в Мадрид. С каким-то дурацким фотохудожником из Турции. 

            — Может быть он талантливый? 

            — Может и так. Если присобачивание ослиным туловищам человеческих голов считать за искусство. 

            Лала рассмеялась. 

            — Так ты совсем одна? 

            — Нет. За мной приглядывает двоюродная бабушка. Мать моей тётки. Она таких, как мама, называет шлёндрами. Смешное слово. 

            Покончив с креветками, мы ещё взяли по большому молочному коктейлю. Я выбрал ванильный, а Лала с шоколадной крошкой. Перед тем как поймать губами трубочку, девочка предупредила: 

            — Учтите, после молочного коктейля бывает жуткое молочное похмелье. Как говорит бабушка — эта гадость бьёт по шарам.

 

             Когда я проводил Лалу домой, когда вернулся к себе, вечер уже совсем загустел. Новогодняя луна застыла на небе в немом зевке. Мороз отступил, и пошёл снег. Неспешный и лёгкий, как дыхание спокойного здорового человека. Дядя Юра чистил парковку. Я помахал ему рукой и достал пачку сигарет. 

            Сегодня в перерывах между затяжками старик вздыхал чаще обычного. 

            — Что с вами? 

            — Знаешь, мне очень не нравится время. А снег я, наоборот, люблю. Он все прибывает и прибывает. Прибывает и прибывает.

 

 

*** 

            Пятого числа, сославшись на неотложные дела в бабушкиной аптеке, Лала выбежала из кинотеатра. Но мы успели обменяться телефонами.

 

            Я шёл сквозь город под перекрестными взглядами незрячих окон. Очередной день очередного года сыпал с блеклого неба деликатным снегом. Невесомыми касаниями он ощупывал моё лицо, на всю улицу только моё. Изредка, по дорогам сгущенного цвета проплывали неуместные автомобили, как плоскодонки по молочной реке. Праздничная иллюминация, потерявшая флёр ночной фееричности, прикидывалась непричастной и случайной. Я шёл и шёл, пока не свернул во двор. Там, в квадрате панельных домов, костлявые деревья в белом меху, там опасные искристые сосульки, там густой человеческий выдох, там снежная баба, похожая на одну знакомую вахтершу, там неуклюжий цветной комочек двухлетки на маленькой горке. Там, как и везде, зима беременная летом. Она, как и женщина в положении, по-бытовому неудобна, но метафизически прекрасна. Там славный старик дядя Юра. Там я. Там я.

 

 

*** 

            Лала объявилась тем же вечером. Неожиданно и тревожно. Ближе к десяти  раздался звонок. Девочка спросила номер квартиры. Я дождался сигнала и открыл домофон. 

            Когда Лала вошла, я первым делом поинтересовался, откуда она знает мой адрес. Как дурак, нет бы для начала узнать, что случилось. 

            — Проследила, конечно. Ещё тогда, первого. Вдруг вы бомж замышляющий. 

            Я отвёл её в зал и усадил в кресло, сел на пуфик и стал ждать. 

            — Бабушке я сказала, что ночую в квартире мамы. Но мне сегодня совсем не хочется домой. Можно остаться у вас? 

            — Можно, если обещаешь потом не клеветать на меня в суде. 

            — Вы что, дурак? 

            — Ладно, — сказал я, — Сиди, грейся, я пойду чайник поставлю. 

 

 

           Потом мы пили чай с творожными конвертиками. Лала налегала на ежевичные. Я их тоже любил, но благородно довольствовался малиновыми. 

            — У вас много книг. 

            — Штук шестьсот. Нормально. 

            — Можно сказать, что у вас на полках стоят шестьсот человек. Целая армия. А вы их по одному вызываете. Рядовой Достоевский, ко мне. Ефрейтор Фаулз, выйти из строя. 

            — Да, что-то вроде. 

            — А среди них есть про любовь? 

            — Каждая про любовь. Так или иначе. 

            — А что такое «любовь»? 

            — Это человеческая способность простить Бога за все совершенное им дерьмо. 

            — Кто это сказал? 

            — Микеланджело или Маркес. Точно не помню. 

            — Нееет. Это вы придумали. По глазам вижу. 

            — Мой друг, дядя Юра, говорит, что любовь – это слышать как твой ребёнок смеётся во сне. 

            — А у вас любовь была? 

            — Лала, у тебя есть сверхспособность. Ты удивительно внятно говоришь с полным ртом. 

            — Ла-ла-ла. Так была или нет? 

            — Была. 

            — И как? 

            — Нормально. 

            — И у вас, знаете, есть сверхспособность. Вы сверхзануда. 

 

 

            В половине двенадцатого я постелил свежие простыни и отправил Лалу в спальню, сам лёг в зале на диван. Она крикнула мне очень громкое «спокойной ночи» так, чтобы в суде соседи стали свидетелями.

 

 

*** 

            Меня разбудил давно не слышанный звук. Это был девичий плач. Я зашёл в спальню и присел на край кровати. И Лала тут же бросилась ко мне, обняла за талию. Я молчал. Только, едва касаясь, гладил её по вздрагивающему плечу. Сквозь рыдания, сквозь глубокие всхлипы тринадцатилетняя девочка признавалась мне в ненависти к матери. 

            — Она украла меня у отца. Украла... Он же ей доверял. Он вложил в неё мою жизнь. Понимаете... Он меня поместил в эту... В эту шлёндру... в эту суку. А она... сбежала и похитила. Сукааа... 

            Плечо вздрагивало, горячие руки не отпускали, слезы лились. Но слова стихали. Справедливые и гневные детские слова. Прав был дядя Юра. Когда есть ребёнок, на Бога плевать. 

            Прошло больше часа, прежде чем Лала успокоилась и уснула. Я вернулся в зал и посмотрел на часы. Без четверти шесть. Включил торшер и сказал: «Капитан Грасс, ко мне».

 

 

*** 

            На завтрак был омлет. Салат из огурцов с помидорами. Кофе с молоком. Бутерброды с маслом и сыром. Настроение Лалы заметно улучшилось. За столом она напевала что-то из битлов. На мои предостережения о возможности смертельного поперхновения отмахивалась. Прошлая ночь будто исчезла вместе с очередным оборотом Земли. Солнце взошло — счётчик обнулился.

            — О чем ты мечтаешь? Я вот совершенно забыл, о чем мечтал в тринадцать. 

            — Я и вовсе не мечтаю. Не хочу повзрослеть и понять, что мечты несбыточны. Я смогу мечтать, только когда буду твёрдо уверена в способности воплотить желаемое в жизнь. 

             — Это же очень безрадостно — так жить.

             — Нормально, — она ехидно улыбнулась и прищелкнула языком, — я не мечтаю, зато много фантазирую. 

             Я глотнул кофе, достал из вазочки конфету «Версаль» и протянул Лале. 

             — Спасибо. Например, я напишу роман. Это будет очень жалостливый триллер. Про неудачливого киллера. Только он не сразу станет киллером. Сначала, как и вы, он будет неудачливым математиком. Десять лет будущий убийца потратит на бесплодные попытки доказать гипотезу Римана. А когда ему все осточертеет, он постучится в двери государственного учреждения по найму киллеров, и его возьмут на работу. Ой, вкусная какая.

             — Разве киллеры работают на государство? 

             — Конечно. Дайте ещё одну. Давно известно, что все убийцы — бюджетники. Спасибо. Ну и вот, поступает нашему герою первый заказ. Он выслеживает клиента, вырабатывает план, сидит на крыше, готовый к выстрелу, клиент выходит из банка и... И падает замертво. Все вокруг суетятся и кричат. Что такое? Что такое? Доктора! Скорую! Но в самом большом шоке наш герой, ведь он-то и не стрелял. Клиент умер своей смертью. Инфаркт. Но начальство довольно. Все на работе думают, что он так искусно подстроил жертве случайную смерть. Но наш герой знает правду и бесится от своей бесполезности и на этом поприще. Дальше – больше. Ему поступают новые заказы, убийца берётся за их выполнение, но результат всегда один. Все его предполагаемые жертвы гибнут сами. Кому-то на темечко свалилась сосулька, у кого-то отказали тормоза, у некоторых отрывались тромбы. Тромбы и аневризмы. Эти самые частые. И вот наш герой знаменит. Но совершенно несчастен. В финале я покажу сцену, где неудачнику киллеру доверяют убить Путина на параде. Он готов как никогда. Целится с беспилотника прямо в сердце президенту. Всё дистанционно, естественно. Но неожиданно трибуна с Путиным и другими шишками рушится из-за взрыва баллонов под высоким давлением. Смертельно раненый Владимир Владимирович полз... 

             — Погоди, а откуда баллоны? 

             — М? Ну... Так праздник... шарики надували. И вот... Ползёт к мавзолею, протягивая обескровленные руки к вечной надписи «ЛЕНИН». 

             — Здорово. А продолжение будет? 

             — Да. Второй том. Там киллеру заказывают убийство самого себя. Но это экзистенциальная драма. 

 

 

             Перед уходом, стоя в дверях, Лала пригласила меня на ужин. Ответить добром на добро. Готовить умеет. К девятнадцати ноль ноль, и чтоб без опозданий. 

            В пять часов мне удалось вспомнить, о чем я мечтал в тринадцать. Больше всего на свете двадцать три года назад мне хотелось сбегать по лестнице. Перепрыгивать через три-четыре ступеньки. Упираясь в перила, перемахивать через площадку. Мне хотелось мчаться вниз по бесконечной лестнице.

 

 

*** 

             Без пятнадцати семь я в Лалиной прихожей протягивал ей букет жирных алых пионов. Слюда хрустела, как и улыбки на наших лицах. 

             Девочка попросила обождать минутку и, не снимая обуви, пройти в комнату, которая по коридору справа. Я послушно ждал, уперевшись взглядом в приоткрытую кухонную дверь. Едой не пахло. Подумалось про сюрприз, про детскую изобретательность. 

             Минута истекла, я сделал несколько шагов и толкнул нужную дверь. 

             Лала стояла в темноте, у окна. Сквозь лёгкий тюль фонарный свет блестел на каком-то предмете в поднятой девичьей руке. Я нашарил выключатель. Зажглась люстра. Это была опасная бритва. В руке у моего тринадцатилетнего друга сверкала сталью опасная бритва. А справа от худых Лалиных ног, привязанная к батарее медицинскими жгутами, сидела женщина. Её бессознательный, наркотический взгляд напрочь обезобразил симпатичное лицо. Заляпанная засохшей рвотой футболка была порвана на левом плече и груди. Спортивные брюки изодраны у щиколоток. Женщина молчала. 

             Лала снова, как тогда у подъезда, смотрела поверх моей головы. Смотрела и говорила: 

             — Это моя мать, похитившая меня у отца. Это мой свидетель, — девочка указала свободной рукой на меня, — А это я, совершающая правосудие. 

             Лала шагнула к матери, схватила её за волосы и дёрнула голову вверх. Рука метнулась в змеином броске — бритва полоснула по горлу. Окровавленная женщина засеменила ногами, словно пыталась отползти назад, за стену, за квартиру, за жизнь. 

             Я не шелохнулся.

 

 

*** 

             Примерно через час, отмытую и переодетую Лалу я отвёз на такси к бабушке. Наказал ей сидеть тихо и ждать моего звонка. Ключи от маминой квартиры забрал себе. Лала обняла меня очень крепко и шепнула на ухо: 

             — Жаль, у нас в Волге совсем не водятся королевские креветки.

 

             Вернувшись домой, я первым делом включил ноутбук, открыл браузер и напечатал запрос: «Как избавиться от тела?». 

             Ещё через час я вышел к подъезду. Отдал дяде Юре сигареты и спички. Взял у него лопату и пошёл чистить снег. 

Comments: 1
  • #1

    Валентина Николаевна (Friday, 05 March 2021 09:57)

    Очень интересные сюжеты. И изложено превосходно!