Елена Ибукова

 

 

 

Ибукова Елена Александровна,

 36 лет

Корреспондент Издательского дома «Ульяновская правда».

Место жительства – Ульяновский район, р.п. Ишеевка. 

Выход

          Я прибавила шаг. Я точно придерживалась маршрута, а, значит, должна была вернуться на прежнее место. Но после очередного лестничного пролета, не без намека на показное изящество, простиралась зала, пустая и безлюдная. Снаружи здание не выглядело таким огромным, каким являлось на самом деле. Хотя откуда мне это знать…

          Я слышала голоса людей, их твердые, уверенные шаги, которыми они пытались заявить о своем присутствии. Но они уже не встречались, а лишь намекали о себе. Будто дразнили. Мне не у кого было спросить, где выход. Чувствую, что близка к нему, что эти комнаты, в расположении которых была не известная мне логика, ведут меня, и я вот-вот сумею выбраться наружу. Но я обманывалась.

          Вот эта зала с бутафорским камином. Безжизненная, не освоенная никем территория. Будто здесь не было никогда людей. Но голоса все еще слышны, кажется, из соседней комнаты. Или с улицы. Я одергиваю тяжелые шторы: прямоугольники окон аккуратно заделаны деревянными планками, через щели которых слабо сочится дневной свет и проникает едва уловимый воздух.

          Лестницы и башенки, загадки Эшера… Математический расчет или таинственные символы, спрятавшиеся за остроумными головоломками?

          Начнем с начала. Как я сюда попала? Если бы вспомнить… Мои воспоминания начинаются между первым и вторым этажами, на лестничной площадке, там был такой низкий подоконник, точно специально сделали, чтобы сидеть на нем. Но за эти посиделки нам доставалось: сломаете раму, вылетите в окно, испачкаете, испачкаетесь… Понятное дело, не слушались, ходили в побелке и даже не прятали следы своих преступлений. Романтизм мелких проделок, раздутый масштаб собственного геройства, сладость втайне вкушенного запретного плода.

          Это в прошлом и будто не со мной. А с кем же? Когда я утратила эту связь? Разбила жизнь на участки, поставила между ними крепкие стены, возвела крышу, а о слуховых оконцах не позаботилась.

Не предусмотрела замочные скважины. Какие замочные скважины, когда нет дверей?

          Сидя на подоконнике, сначала болтая ногами, а потом упираясь ими в холодный плиточный пол, я смотрела на задний двор, где предполагалось разбить сад, но громоздились лишь остатки строительного мусора. Здание строилось. Это звучало и выглядело так, будто оно само себя выстраивало. Оно ширилось и обрастало новыми помещениями, куда я пока не могла проникнуть даже в своем богатом воображении. Оно было живым, оно играло со мной, хотя и было устроено предельно просто: без петляющих коридоров, с чередой послушно одинаковых классов и партами, покрытых самой дешевой и долгосохнущей краской. Оно наращивало себя, оно пыталось запутать, разыграть, оно притворялось чем-то другим, оно хотело подружиться, стать домом. Но оно не отпускало и уже этим походило на тюрьму.

          Вот и сейчас я брожу по его пустынным и холодным залам, и льющийся непонятно откуда искусственный свет искажает и без того скудную цветовую палитру его внутреннего убранства. И робкие, едва оформленные мысли оборачиваются в чрезмерно пафосный слог, не сочетающийся с убожеством самопровозглашенного дворца. Размах помещений против его пустоты.

          Странно, что оно росло не вверх, а вширь. Это были те же три этажа, три лестничных пролета, три лестницы, расположенные в трех углах неправильного, чуть скошенного четырехугольника. От него отходила пристройка, начинавшаяся узким коридором с кривыми стенами и неровными полами. Дальше шло строительство, воздвигался новый мир, границы которого предстояло открыть.

          И нас было трое. В этом была наша сила и наше бесстрашие. Мы не желали ходить строем, равнять шаг и тянуть носок. Нас заставляли маршировать: «Налеее-во!», «Напрааа-во!», «Песню запеее-вай!» Мы были замыкающими в строю тех, кому легче всего удавалось подстраиваться. Мы пытались, мы делали вид. Но что-то выдавало наше нежелание, и мы вяло тянулись за стройными рядами самых верных и преданных муштре.

          Наша троица была у всех на виду, вызывала толки и насмешки. Хотя внешне мы ничем от остальных не отличались и могли бы соперничать с ними в своей неприметности. Может, отсюда и возникало желание преодолеть эту неприметность своим непослушанием.

          Внешне мы старались соблюдать ритуалы. По расписанию ходили на обеды, где бездумно поглощали то, что нечистоплотные повара размазывали по нашим тарелкам, запивая мутным, вонючим, тошнотворно сладким пойлом. Морщились, но заставляли себя есть, чтобы наши слабенькие, отвыкшие от воздуха и света тела хоть как-то существовали.

          Часами сидели за партами, из этих часов, нескончаемых, растянутых на недели, складывались однообразные и предсказуемые годы.

          Однажды нас собрали в квадратном зале с затемненной сценой и стенами, обшитыми зеркалами, было тесно и душно, пахло цветами, духами и ложью. Все пели, кричали, кривлялись, были заражены истерическим смехом, притворно с кем-то и чем-то прощались, но думали лишь о том, что один участок позади и пора строить стену.

          Новая часть пути. Новые люди. Она пошла за мной, потому что решила, что мы чем-то похожи. В ответ я показала карманное зеркальце, где мы могли отражаться по очереди, но это не помогло ей увидеть разницу между нами. В ней все было большим: тяжелое тело, широко распахнутые глаза, размах витиеватых фраз. И я маленькая и щупленькая с плоскими и мелкими мыслями. Как смешно, наверное, мы смотрелись вместе!

          Наше перемещение по зданию стало менее упорядоченным, занятия по муштре сменились блужданиями по залам с рядами высоких стеллажей, заставленными безукоризненно ровными томами с одинаковыми корешками. Самые ловкие и способные из нас умудрялись вытаскивать их осторожно, книжные ряды тут же смыкались, будто нетронутые. Но особо ценилось умение возвращать книгу на место так, чтобы никто не догадался, что она когда-то покидала полку. Но в моих руках книга будто разбухала и не помещалась обратно, как я ни старалась ее пристроить. Вообще, я не знала, как обращаться с книгами. Порывисто перелистывала страницы, удивлялась пустотам в тексте, предназначенным для того, чтобы привести все тома к одному размеру, искала то, на что не было даже намека в заголовке или в предельно краткой и туманной аннотации.

          А какие мы вели разговоры… Будто разматывали клубок, а сами двигались вперед, оставив конец где-то позади (как бы этот клубок мне сейчас пригодился!). Мы думали, что называем вещи своими именами, но на самом деле не очень умело жонглировали устаревшими, давно не существующими и не зависящими от нас суждениями. Мы думали, что граница между «можно» и «нельзя» обязана быть условной, что ее гибкость и подвижность не должна никого смущать, ведь в этом и заключалась суть нашего постоянного движения. 

          Она много говорила, я слушала невнимательно, но слова просачивались вопреки моему желанию и захватывали меня. Мы часто ходили по одному и тому же маршруту и не могли найти отправную точку начатого давным-давно разговора.

          Она ушла посредине какого-то пустякового спора. Только и успела сказать: «Я сейчас, подожди…», а потом быстро скрылась за внезапно возникшим проемом. Я ждала, пока утихнут воспоминания. Потом их вытеснила необходимость строить новую стену.

          Не помню, сколько времени прошло с тех пор. Сначала я встречала людей. Они своим подозрительным отчуждением давали понять, что мне с ними не по пути. Я проходила сквозь знакомые комнаты и лестничные пролеты и, казалось, совсем скоро выберусь.

          Иногда на моем пути появлялись какие-то странные существа, не люди, а их голограммы, бестелесные изображения, умело сделанные и верно имитирующие человеческие движения, но отстраненные, ненастоящие. Как та женщина в затемненной комнате, по периметру которой были расставлены столы. Она сидела у дальней стены, прямо на столе, и, склонившись, перебирала в руках что-то черное, похожее на чуть смоченную землю. Она пропускала это месиво сквозь пальцы, ее губы быстро шевелились, и все это в строжайшей тишине.

          Густые растрепанные волосы затеняли лицо и затрудняли узнавание. Но на кого-то она была похожа… Каждый человек на кого-то похож. Я следила лишь за ее непонятными движениями и за черной массой в руках, удивлялась ее увлеченности, желанию придать осмысленность своим действиям.

          Как-то за полуоткрытой дверью подсобки я обнаружила троих мужчин. Вроде бы, знакомые, но лучше присмотрелась – нет, совершенно чужие. Они негромко переговаривались на непонятном языке. Точнее, я разбирала отдельные слова, но, то ли они неправильно расставляли ударение, то ли говорили с сильным акцентом, – общий смысл было не уловить. Заметив меня, они молча переглянулись и смутились, будто я застала их врасплох, а потом с явным нетерпением заговорили снова, только интонации их стали торопливее, нетерпеливее, настойчивее. Я быстро проскользнула дальше, и отголоски их разговора, их невнятное, неразборчивое бормотание еще долго меня сопровождали.

          А потом что-то сместилось, и люди исчезли. Их видимая часть. Голоса продолжали глухо звучать, и я мысленно беседовала с ними.

          Жалкое копошение. Круговерть слов. Понятия укоренились во мне и стали неприподъемными глыбами, бесформенными массами чего-то невыразимого с аккуратно наклеенными ярлыками, а на них четкими и резкими буквами, да так, чтобы было заметно издалека, слова, которые складываются и читаются, но уже не звучат: государство, семья, церковь, закон, совесть, долг, святыня, правда, сомнение, вера… и еще какое-то, на «л», что ли.

          А остальные – стерлись. От слова «свобода» остались четыре буквы, и они утекали, ибо сказано – все течет, все меняется. И мысль – самая изменяющаяся из всех форм существования, всего лишь слова, произносимые внутри, внутренний фон, назойливый шумовой фон. Если бы я могла преобразовать его, материализовать, выровнять, присовокупить, пристроить к действительности. Пригладить фразу до усредненности, чтобы лишь чуть ее преодолеть, но не углубляться в непроходимые дебри. Надо найти какой-то другой путь… И я шла.

          Шла наугад. Шла босиком. По мягкому ворсу, по прохладному мрамору, по грязному паркету, по скользким ступенькам, по осколкам того, что было посудой, помогало утолить голод, ощутить себя цивилизованным. По опавшим листьям, по влажной траве, по обжигающему морскому песку, по колючей ледяной земле, по пепельно-пыльному асфальту, по зловонным лужам, по хлюпающей грязи, по рыхлым сугробам, по воде и по суше… я шла и шла. Даже когда не было сил. Поиски затягивались, а времени впереди оставалось немного. Я спешила, но строительство меня опережало.

          Иногда я засматривалась на петляющие узоры на потолках, на игру бликов на глянцевитых мозаиках и вычурную лепнину, на строгие, застывшие в вечной немоте портреты, на заманчивые своей непостижимостью картины, засматривалась и забывалась, спотыкалась и падала, было больно, но я шла, не дожидаясь, пока раны заживут и перестанут кровоточить.

          Как скоро мне придется прекратить бессмысленные блуждания? Когда я сумею приглушить слепящий электрический свет, найду клочок бумаги и тупой карандашный огрызок, расположусь поудобнее на подоконнике, поглубже вздохну и… 

Еда и не еда

          Еда должна приносить удовольствие – твердит реклама. Удовольствие обещается порционное: в каждой ложечке, каждом глотке, каждом кусочке спрятан невероятный по силе и остроте спектр вкусовых блаженств. Заманивание начинается с цвета, ослепительно броского, непозволительно яркого. Затем испытываются на стойкость обонятельные рецепторы, проще говоря, нас одурманивает запах, специально и созданный для того, чтобы мы хотели или думали, что хотим поглотить очередной продукт сомнительного качества, но того самого цвета, формы и аромата.

          Ходить с мамой по магазинам было сущей пыткой. Она скользила взглядом по нескончаемо длинным полкам, обустроенным по всем правилам немудреной маркетологической науки, стараясь не ошибиться в выборе и балансируя между ценой и качеством, наполняла тележку, которую я осторожно катила за ней. Мой потребительский выбор был всегда скромен и неприхотлив и из-за того, что большая часть содержимого полок была для меня несъедобной, я равнодушно следовала за ней, размышляя о всяких посторонних вещах. Что бы произошло, если бы исчезли все ценники и разрешили брать, сколько унесешь? Что бы тогда делала я? Как бы выглядел магазин после такого разгрома?

          Интересно наблюдать за лицами снующих по залу людей. Как они сосредоточены, как напряжены, как серьезны! Как долго они изучают витрины. Как неуверенно берут что-то с полки, держат, вертят в руках – то ли срок годности ищут, то ли пытаюсь разглядеть состав – вернут на место и снова ищут… Вот и моя мать застыла у холодильника с полуфабрикатами, уже полчаса раздумывая, из какого убитого животного приготовить сегодня ужин. Я отстраненно помалкиваю, дабы не напоминать о своих пищевых предпочтениях, с которыми моя заботливая родительница никак не может смириться.

          – Лучше бы я взяла с собой мальчишек, – вспомнив наконец о моем существовании, замечает она. – Они бы подсказали.

          «Мальчишки», мои братья, здоровые, крепкие пятнадцатилетние оболтусы, как все нормальные люди являются всеядными. Даже слишком. Конечно, с перевесом в сторону белка. Они наперегонки растят мышцы, и наша кухня заставлена огромными банками со спортивными добавками, похожими на те, что продаются в строительных магазинах, с труднопроизносимыми названиями, сложной и явно небезопасной химической составляющей.

          У меня все в порядке с весом. Для мамы, конечно, я слишком худа, а мне бы хотелось быть еще легче, просто сбросить с себя лишнее. Ну совсем чуть-чуть. Какими воздушными должно быть ощущают себя болезненно худенькие сорокакилограммовые девочки! Как мне хотелось испытать это чувство! Но не быть при этом обтянутым кожей скелетом…

          В отличие от братьев, я в спортзал не хожу, не могу видеть себя и других, отражающихся в зеркалах в самых нелепых позах. И раздражают девицы с перекаченными ягодицами, фитнес-тренерши, берущие на себя слишком много. Одна из них, счастливая обладательница кубиков на животе (трудно себе представить что-то более уродливое), не способная сказать и двух слов, чтобы не упомянуть про сушку или кроссфит, запретила мне бегать по утрам. Якобы для сердца вредно и нагрузка на колени. И это заявляет девушка, которая изнуряет себя тренировками ради весьма специфических представлений об идеальном теле!

          Близнецы привыкли к моим причудам. И мой отказ от поедания мертвых животных они восприняли как очередной каприз. Им приятно думать, что их старшая сестренка по мозгам не так далеко от них ушла.

          Но мама не сдавалась. Она потащила меня к какому-то странному типу, который называл себя психологом, специализирующимся на расстройствах пищевого поведения. Ну, всякие анорексички к нему ходят, он как будто их лечит. Он долго меня допрашивал, пытаясь выяснить, кто меня надоумил. Я решительно молчала. Оставив попытки меня разговорить, он прочел длинную лекцию о том, что бунт – удел подростков, а мне за несколько месяцев до совершеннолетия пора бы повзрослеть, что я, «грамотная и смышленая девица» (дешевый трюк!), не должна поддаваться на уловки сомнительных экспертов, пытающихся завлечь меня в свою секту. Говорил он путано, но в переводе на человеческий язык основные мысли можно было выразить примерно так. Очень хотелось нагрубить ему и посмотреть, как он будет выкручиваться, но мое дурацкое воспитание пересилило, и когда он закончил свою скучнейшую проповедь, я просто спросила:

          – Вы когда-нибудь отрубали курице голову?

          Он заерзал в кресле, будто искал удобную позу, а на самом деле подбирая доводы для возражения. Нет, обезглавливать кур ему не приходилось, слабоват он для этого. И его слишком интеллигентная бородка и модные роговые очки выдавали в нем разумного, воздержанного потребителя.

          – Причем здесь это?

          – Ну хотя бы видели, как отрубают? Как она бегает без головы, пока не умрет от потери крови? И все это время жутко мучается. Вы об этом когда-нибудь думали?

          – Зачем?

          – Вы правы: незачем. В супермаркетах они уже безголовые, ощипанные и выпотрошенные. Очень удобно.

          – А вы видели?

          Ну вот! Могла бы догадаться, что он переключит разговор на меня. Сейчас начнет копаться в моем детстве, выискивая на его безоблачном небосводе темные пятна.

          – Нет, но могу себе представить. Моя деревенская бабушка держала кур, и в детстве я любила их кормить.

          Он выпрямился, и в его взгляде застыло сладострастное предвкушение. Приготовился к тому, что теперь я разоткровенничаюсь. Как бы не так!

          – К зиме их убивали. А мне врали, что куры сбегали или прятались. И поедая на обед супчик, я не догадывалась, что он из той самой курочки, которую я еще вчера кормила травкой.

          Поделившись этим сомнительным откровением, я снова замолчала, а он выдал очередное глупое замечание:

          – Сейчас их убивают безболезненно. Током, кажется…

          – По-вашему, это очень гуманно? Но я вас расстрою. Током их только оглушают. Чтобы птица не билась и не портила товарный вид. А потом нож в глотку, артерия разрезается, птица висит на крюке, пока из нее вытекает кровь. Это безболезненно, как думаете?

          Его каменное лицо даже не дрогнуло. Само самообладание. 

          – Курица – всего лишь птица.

          – Ну конечно. Для такого самонадеянного существа как человек. Ведь животные выращиваются только для того, чтобы сделаться обедом.

          – Значит, вам стало жаль животных, отсюда все пошло?

          Что он имел в виду под этим «все», было неясно. И куда оно «пошло» - тоже.

          – Вам на самом деле это интересно?

          – Разумеется.

          Ну да! Господи, на что только люди не идут ради денег. Некоторые готовы часами слушать других и делать вид, что им это интересно.

          Махнув рукой на незадачливого психолога, мать обратилась к знакомому врачу, если так можно назвать гомеопата с сомнительной репутацией. Этот, с позволения сказать, специалист подошел к проблеме (ну они все считают это проблемой или каким-то досадным недоразумением) с другой стороны и начал рисовать пугающие картины моего будущего, в котором у меня неизменно должны перестать расти ногти, выпасть волосы, резко снизиться гемоглобин, исчезнуть цикл, разрушиться кости и прочее-прочее. Короче говоря, белковое голодание медленно, но верно меня угробит, если я не перестану издеваться над своим организмом. Когда я заметила, что в чечевице белка больше, чем в курице, он нервно замотал головой: растительный белок не идет ни в какое сравнение с животным, и так далее по обкатанной схеме с незаменимыми аминокислотами, которых якобы неоткуда больше взять… Ну что с таким спорить?

          Я не стала ничего объяснять и доказывать. Я сторонилась тех, кто приводил факты, оперировал цифрами и подгонял под свои цели результаты экспериментов. Я решила для себя, что убийство есть убийство. Какие еще нужны доводы? Люди оправдывают войны, да еще с каким пафосом и лицемерием, а тут какие-то примитивные существа, созданные лишь для убоя. Это разумно, да? Это цивилизация?

          Я запаслась готовыми ответами на однообразные вопросы, которыми мучили знакомые, когда до них доносились слухи (а это трудно было скрыть) о том, что я стала травоядной. Не исповедоваться же каждому, кто вдруг замечает, что за общим столом я почти ничего не ем. Мое окружение интересовала лишь утилитарная сторона вопроса: какая мне польза от того, что я испытываю такие лишения. Какие лишения? О чем они?

          О том, что еда – это удовольствие. И неважно, что ради твоего удовольствия кому-то придется пострадать. Потребление как самоцель. Самонасыщение как оправдание.

          Мама совсем отчаялась. Она чуть было не пошла к местному батюшке, чтобы тот наставил меня на путь истинный и объяснил, что животное отличается от человека тем, что у него нет бессмертной души, поэтому мы, люди, можем распоряжаться этими неразумными существами по своему усмотрению. Он бы обязательно рассказал мне о том, что пост – дело богоугодное, а то, чему следую я, – от лукавого, от гордыни, от самолюбования. А на ветхозаветное «Не убий» он возразил бы тысячей других цитат и убедил бы меня, что священные тексты писались для того, чтобы их толкования можно было применить ко всем сферам человеческого бытия.

          Как только мать заикнулась о священнике, не выдержал отец:

          – Оставь уже ребенка в покое! Ей самой скоро надоест придуриваться.

          Так мы теперь и живем: мне все никак не надоест придуриваться, а она продолжает ждать и с брезгливым видом посвящать знакомых в тонкости моих кулинарных экспериментов.

          Я послушно катила тележку к кассе. Сейчас мы погрузим сумки в машину, поедем домой, чтобы готовить ужин, а потом соберемся за одним столом, и я спокойно выслушаю пару глупых колкостей о том, что листочкам салата тоже может быть больно… Я готова к непониманию, с которым мне придется столкнуться в будущем. Но готовы ли вы?…

          Мы уйдем, а в холодильниках останутся лежать части чьей-то плоти, разрезанные на кусочки и пласты, прокрученные через мясорубки, напичканные специями, переработанные в окорока и колбасы. Полежат несколько дней и, если не окажутся в одной из переполненных тележек, будут выброшены, утилизированы, уничтожены…

          Как вам такое удовольствие?

Comments: 2
  • #2

    Валентина Николаевна (Friday, 05 March 2021 09:54)

    Браво, Елена!
    Это лучшее на конкурсе!

  • #1

    Руфина (Saturday, 20 February 2021 12:48)

    Рассказы написаны настоящим Мастером.
    Браво, Елена!
    Удачи на конкурсе!