Дарья Ефремова

 Ефремова Дарья Николаевна

25 лет

г. Ульяновск

Научный сотрудник Ленинского мемориала.

Параллельно с работой учусь в магистратуре по специальности «Социология». 

Люблю историю и то, как она отражается в облике нашего города. Люблю творческих людей, они вдохновляют. Пишу стихи и прозу. 

В стихах часто мелькают сюжеты об участниках Афганской войны, поскольку несколько лет работала в комиссии по созданию Памятных книг Ульяновской области, посвященных воинам-интернационалистам. Письма тех, кто не вернулся, рассказы живых, их судьбы нашли отклик в моей душе.  

Олень

           Над тлеющим костром поднимались последние искры. Их отсвет делал черты лица пожилого мужчины более резкими, будто вырезанными из дерева. Он крупным сколотым камнем ударял по небольшой оловянной заготовке, придавая металлу форму. Мальчик, сидящий напротив, с интересом наблюдал за старшим, вытягивая лопоухую голову. Для него это будет первый нож. С тонким лезвием, грубо сработанным краем, но его. А на рукоятке можно условно обозначить Хранителя рода.

           – Хранители рода – наши предки, первые из нас, когда-то ушедшие на небо и теперь помогающие своим потомкам в час нужды, – рассказывал старик, не отвлекаясь от занятия. Он слегка тянул слова, будто подбирая и пробуя на вкус каждую букву. – Огни, появляющиеся каждой ночью – их след на небе, их послание нам – маленьким людям племени. 

           – Дедушка, а наш предок, ушедший на небо, будет защищать и меня, когда я получу нож? – спросил мальчик.

           Мужчина отвел рукой меховой воротник от шеи – блеснула костная подвеска с символическим изображением оленя. 

           – Наши предки мудрее нас, они не оставят ни тебя, ни меня до самого конца. 

           – И даже Баури? Ведь он такой противный, и задирает меня, – скорчил рожицу ребенок.

           Дедушка усмехнулся в бороду.

           – И даже Баури. Небесный олень – покровитель каждого из нас, – он отложил нож в сторону и снял подвеску, вытягивая руку над затухающим огнем. – Его когда-то звали Зенаки. И он был юношей, пришедшим с гор севернее Ласточкиной бухты. Он был смелым и отважным. А еще метким и удачливым охотником. Но однажды прогневил богов. В один из ранних желтых дней Зенаки поспорил со старейшиной, что сумеет добыть голову редкого златорого оленя. Старейшина отговаривала его, ведь духи завещали не брать у леса больше требуемого для пропитания. Но юноша не послушался и, взяв с собой каменное копье, устремился в лес. Несколько дней ходил Зенаки, выслеживая златорогого оленя, но не везло ему. Следы уводили все дальше от деревни. Зенаки устал, но гордость не давала вернуться с пустыми руками. Наконец, на исходе нового дня, он заметил мелькнувшие сквозь деревья золотые рога. Он не спешил, тихо подкрался к поляне. Олень был неподалеку. И волшебное существо даже не почувствовало Зенаки, мирно щипало мох. Лишь в последний момент распахнулись от боли глаза. Зенаки ударил без промаха.

           – Ой, как страшно, дедушка! А что дальше? Он вернулся в деревню? – мальчик с восторгом смотрел на седовласого наставника, гладя пальцами подвеску.

           Дед ответил не сразу, он поднял глаза к небу, уже расчерченному темными мазками по оранжевым околышам облаков. 

           – Зенаки хотел вернуться в деревню и принести тело оленя, но вмешались духи. Старейшина была права – не стоило их гневить. Духи прокляли Зенаки, запретив ему возвращаться в деревню. Юноша больше не мог покинуть лес, и до конца жизни он стал его домом. С тех пор Зенаки следил, чтобы люди следовали заветам предков, не забирали у природы больше, чем нужно. 

           – Надо же, – восторженным шепотом сказал мальчик, еще сильнее цепляясь в подвеску, – а как же он оказался на небе? 

           – Старейшине было видение, что после смерти Зенаки, духи сжалились над ним и, обратив златорогим оленем, отправили на небо. Об этом написано на одной из стен в пещере, у общего костра. Я покажу тебе, когда мы вернемся, – засобирался старик.

           Мальчик передал ему подвеску и помог погасить костер. 

 

***

           У большого костра на закате седьмой зимы собралось все племя. Юный Макки готовился получить свой первый нож. Выстроившись по сторонам от костра, его приветствовали соплеменники с подведенными угольной золой глазами. Старейшина в жутковатой меховой накидке напевала что-то у открытого огня.

Макки приблизился к ней, склонив голову. Высокая, крупная женщина с широкими плечами и начавшими седеть волосами вскинула руки над ним. Смолкли голоса. Лишь потрескивание пламени и собственное чуть напряженное дыхание. 

           – Сегодня, в день седьмой зимы, ты получил право на свой первый нож! Прими его, но используй разумно, – начала старейшина, – а завтра ты отправишься на охоту с другими мужчинами племени. Хей! 

           – Хей! – вторили повсюду голоса. 

           Макки забрал из рук старейшины свой, теперь уже свой, нож и прижал к себе. Счастливый миг! А завтра его ждут на настоящей охоте! Как же дождаться? 

 

***

           На лес спустились сумерки. Последние рыжие проблески на далеких верхушках деревьев сменились темными силуэтами. Робкий силуэт продвигался мимо стволов, оглядываясь. В подступающей темноте Макки чудились хищники. Казавшийся таким привычным, лес больше не был дружелюбным. Скорее выжидающим. Мальчик крепко сжимал в руке рукоять ножа. Троп поблизости не было, но и следов животных тоже. Наткнуться в темноте на медведя было страшно. Наконец, мальчик увидел дерево с низкими ветвями, чтобы он смог забраться наверх. Крепко цепляясь за ветки, Макки полез наверх. Подъем давался тяжело. Сучья царапали пальцы. Но оставаться в безвестности тоже не хотелось. Он слышал от взрослых, что, забравшись на высокое дерево, можно увидеть дым от общего костра, который горит днем и ночью, и таким образом узнать, в какую сторону идти. Правда, он и не рассчитывал потеряться на первой же охоте, чтобы применять знания на практике. Подъем уже казался бесконечным, когда Макки поднялся к верхушке. Но сигнального дыма не было. Только укутанные тьмой деревья. Даже небесные огни закрыли пробегающие облака. 

           «Что же мне делать?» – подумал мальчик, оглядываясь. Сидеть на верхушке в ожидании дыма? Но костер никогда не гаснет. И если бы племя было рядом, он бы заметил. 

           Макки начал спускаться, осторожно прощупывая ветви. Спуск был еще более изматывающим, чем подъем. Хотелось пить и в тепло. Чтобы вновь усесться у жаркого огня с дедушкой и слушать его истории о духах. До земли оставалось немного, когда Макки отчетливо расслышал глухое рычание. Волк! В темноте не разглядеть, но силуэт крупный, рык пугающий. Макки достал из-за пояса свой нож, не торопясь спуститься ниже. Он даже не понял, в какой момент волк бросился вперед, пытаясь добраться до мальчика. От ужаса он разжал пальцы, и нож, мелькнув лезвием, скрылся на земле. К счастью, допрыгнуть до Макки у волка не получилось. Тогда он выжидательно начал ходить кругами, рыча в его сторону. Макки со страхом наблюдал за его перемещениями. Главное – удержаться на дереве, а лучше и вовсе забраться повыше. Вот только надолго ли его хватит? Он почти целый день ходил в одиночестве, его мучили голод и жажда, но главное – усталость. И выхода не видно. 

           Макки поднял голову к небу. Облака развеялись, открывая небесные огоньки. 

«Где-то там наверху мой предок…  – отстраненно подумал мальчик и встрепенулся от этой мысли. – Дедушка говорил, что предки наблюдают за нами, может быть и сейчас тоже?..»

           – Зенаки! – прошептал Макки, – помоги мне, пожалуйста. 

           Он что есть сил зажмурил глаза и сжал кулаки, повторяя свою просьбу. И какой-то свет промелькнул между деревьев. Макки скорее сначала почувствовал, чем увидел его. Открыв глаза, он жадно вгляделся в темноту. Невдалеке, среди деревьев мелькнули желтым золотые рога. Они чуть светились в темноте. И заметил их не только мальчик. Волк резко замолчал и принюхался. Затем, будто испугавшись, рванул прочь. Его силуэт мгновенно поглотила темнота. 

           – Зенаки! – позвал Макки хранителя, но свечение исчезло.

           – Зенаки! – снова позвал мальчик. Миг – и тени снова сгустились. Или не совсем?

           – Макки! – раздалось откуда-то слева. И вдалеке показались огни. Несколько оранжевых точек, быстро приближавшихся к его дереву.

           – Я здесь! – ответил мальчик.

           Звуки шагов приближались. За деревьями уже угадывались знакомые силуэты. Хранитель привел к нему родных. 

Игра

           В районе соснового бора играть интереснее всего. Тут бои шли, немцы напирали, и наши их били. Кулаком, штыком, гранатой... Кто чем мог. И мертвых местами тут же хоронили. Так и представить недолго, что в игрушечном бою, рядом с Петькой и Стасом Беленко, вырастают плечом к плечу советские воины. И кто-то подыгрывает им, беззвучно крича «Уррааа!», а иные стоят в сторонке, набивая призрачным табаком махорку, и наблюдают, как Илья с Никиткой к земле прижимаются, изображая стрельбу по противнику. Наверное, все дети играли в войну против фашистов, а до того – против немцев и австрийцев Первой мировой, а до того – против войск Наполеона. Это щемящее чувство – представить себя героем, ощущать чем-то большим, чем Ваня или Надя. Нет, ты больше не обычный ребенок – ты воин, защитник Родины.

           Петька со Стасом во время игры всегда говорят, что их дед в пехоте служил, войну прошёл и награды имел. Илья про дядю-летчика рассказывал, Никитка – про бабушку, машинистку военного эшелона. А если на поляне появлялся младший – Алеша Крупин, из крайнего дома под зелёной крышей, ему доставалась роль врага. Противником мальчик быть не хотел, но и аргумента вроде родственников – участников войны, у него не было. А в поселке все знали, что был такой Федор Крупин, который на войну ушёл да и пропал без вести. И шептали по дурости, что сам он в плен сдался или перебежал. Бабка Алешина документы, как немцы пришли, все сожгла, так и пропал след, не осталось ничего.

           Мальчишки принесли с собой струганные палки – воображаемые автоматы, а Стасик с Петькой по дороге набрали камней – гранат. Алёшка тоже пришёл. И снова ему быть фрицем, выходит. Он разозлился, покраснел, даже сквозь светлую челку был виден розовый лоб.

           – Не буду фашистом! Не хочу! Да я, может, герой! И почище вашего. Вы только своими предками хвастаться горазды. Вот только они – не вы. Может, вы первые побежали бы. А я бы остался! И всех победил!

           – Ой, победил он! – сгримасничал Никитка.

           – Да сам и побежал бы, так что одни пятки и сверкали б! – подхватил Стасик Беленко.

           – Не побежал бы! – горячился Алёша.

           – А чего спорить? – выдал самый старший, Петька, – на той стороне оврага, в чаще, минное поле было. Старшие сказывали, что, сколько ни разбирали, а все ж остались снаряды. Так вот предлагаю проверить, трус ты или нет. Пройдись по полю, коли шутишь. Тогда быть тебе вечным командиром.

           Алёшка вздрогнул. Мины... Шутка ли! Идти туда, где так страшно.

           – О! Боится! Сейчас к мамке побежит, – опять начал гримасничать Никитка. И закатил бледно-зеленые глаза к переносице.

           – Трус! Цыпленочек! Девчонка! – дразнили Илья и Стасик. Петька молчал, только усмехался.

           – Ладно! – выпалил Алёша и, чтобы не передумать, тут же развернулся и пошел в нужную сторону. – Только как вернусь, буду командиром, понятно?

           – Зуб даю, – подсмотренным в кино движением цыкнул по зубу Петька. Остальные смолкли, но пошли за младшим. Посмотреть, как он преодолеет поле, уж очень хотелось.

           На краю оврага Алёша остановился. Замерли и остальные.

           – Мы дальше не пойдем, – заявил Петька, – здесь подождём. Если ты не передумал, – с особой интонацией сказал он.

           – Не передумал, – дёрнул плечом Алёшка. – Я не трус.

           И стал подниматься по краю. Сделать это было достаточно просто, природная лестница была широкая и удобная для маленьких ступней. Как будто ждала его, Алешку, с его подвигом.

           Вот и поле. Алёшка медленно вздохнул, ещё раз обернулся к ребятам, кивнул им и смело шагнул вперёд. Идти было страшно. Один шаг, второй... Он до боли в глазах всматривался в траву, в надежде заметить опасность. Но ничего не было. И шаг следовал за шагом. Внутренняя пружина постепенно разжималась, страх отступал. Он уже почти на конце поляны. Ещё чуть-чуть. Прошёл. Он, Алёшка, прошёл! И теперь его никогда не назовут трусом! Как же здорово!

           – Эгегей! Ребята! – крикнул мальчишкам весело, – я прошёл! Справился! Поднимайтесь!

           Вскоре показалась выцветшая макушка Никитки, следом Илья, а потом и Беленко.

           – И правда, прошёл, – присвистнул Петька, – ну что, командир, поздравляю! Храбрец!

           – Ура Алешке! – поддакнули Илья и Стасик.

           – Велика храбрость! По полю пройти! – вдруг выдал Никитка. – Нет тут ничего, ты, Петька, наверное, что-то перепутал. Обычная лужайка. А то брехал – тут про минное поле, а и нет его.

           – Тут оно, кому сказано! – отбрил его старший их мальчишек, – в поселке так говорят. А люди просто так болтать не станут.

           – Ой, люди! На блюде... – гримасничал Никитка. – У них и домовые водятся. Слушай больше! Я сейчас сам пройду, и ничегошеньки не будет! Потому что тут нет никаких мин!

           Он резко припустил с места так, что Петька не успел поймать за шиворот, хоть и пытался.

           А Алёшка на другой стороне замахал руками.

            – Осторожно! Не надо!

           На что Никитка показал язык и пошел дальше, будто и не заметил криков ребят.

           Он прошел уже две трети пути.

           – Ну, и? Нет тут ничего! Говорил же!

           Последняя фраза потонула в грохоте и взвившейся земле. Раздался взрыв.

Красное платье

           В доме Васильевых с утра стояла суета. У младшей дочки, Алисы, сегодня день рождения. Мама с именинницей готовили стол, папа принес домой дефицитные шоколадные конфеты. В воздухе смешались ароматы маминой «Красной Москвы» и папиного «Шипра». Старшая сестра Нина щипцами накручивала локоны и чуть не сожгла, поэтому к парфюму и аппетитным запахам праздничных блюд примешался едва заметный жженного волоса. Вскоре пришла бабушка в цветастом уютном платке и аккуратно подкрашенными тонкими губами. В большую комнату внесли стол из кухни, и вся семья собралась праздновать. Мама вынесла медовик с девятью свечками. Алиса в светлом платье и пышными бантами, зажмурившись, загадала желание. Сестра достала упакованный подарок. Алиса выскочила из-за стола и в нетерпении начала разворачивать бумагу. Девочка с удивлением вытащила ярко-красное платье и скривила носик.

           – Но я ведь совсем не это хотела! – капризно заявила она.

           Родные опешили. 

           – Жаль, такое красивое платье, – сказала бабушка, – я бы хотела иметь такое. Может быть, ты его примеришь? 

           – Ба, ты специально это говоришь, – протянула девочка, уже не так уверенно.

           – Конечно, специально. Я очень хочу увидеть тебя в новом платье, – улыбнулась старушка.

           – Так нечестно, я ведь просила обезьянку из ЦУМа.

           – Алиса, как тебе не стыдно! – сказал отец.

           – Семен, подожди, – остановила его бабушка. – Алиса, давай так: я расскажу тебе одну историю из моего детства, и если после неё ты все еще будешь хотеть обезьянку, мы завтра вместе сходим в ЦУМ. Согласна?

           – Конечно! – тут же согласилась девочка. Она вернулась на свое место и приготовилась слушать. Отец выключил телевизор, сестра переставила стул поближе. Бабушка поправила цветной платочек и, уютно сложив руки, начала свой рассказ:

           – В середине июня того лета, когда я была в том же возрасте, что и ты сегодня, в витрине магазина появилось яркое красное платье. С белыми рюшами по краю круглого ворота и вышивкой на поясе. В освещении ламп, за прозрачным стеклом витрины, платье казалось нарядом принцессы. А чего ещё хотеть, когда тебе вот-вот стукнет девять? Конечно, родители не могли позволить купить такой дорогой подарок, но мечтать никто не запрещал. И в свой день рождения, задувая свечу, я загадала получить красное платье.

А потом началась война, и как-то быстро все вокруг изменилось. Отец ушел на фронт, дядя Миша тоже. С тех пор я их не видела.

           После входа в город немцев, нас – маму, двух младших сестер и братика Сеню, в товарном вагоне отправили в Польшу. Помню духоту, и как стояли, прижавшись друг к другу, повернуться было невозможно. Поезд вёз нас в неизвестном тогда направлении. Люди в дороге умирали, на остановках солдаты выбрасывали их тела из вагона, и поезд шел дальше. Где-то по пути так остался Сеня.

           Когда поезд, наконец, доехал, нас вывели и стали разводить в стороны. Сортировали. Мы тогда толком и не знали, куда нас привезли, да и кто такие немцы тоже. Потом повели в душ, перед входом заставили снять одежду и побрили. Все вещи неаккуратными стопками лежали там же, по ходу движения в душевые.

В душе двое – то ли немцы, то ли поляки, поливали нас ледяной водой из шланга. Люди падали и уже не вставали.

           Взамен моего серого платья с вышитым на вороте голубым цветком, мне дали пижаму в черно-белую полоску с нашивкой на груди с лагерным номером. Тогда же сделали татуировку. – Ба подняла рукав своей кофты и показала расплывчатые цифры.

           Алиса, все это время слушавшая её с приоткрытым ртом, тонким пальчиком коснулась татуировки. Остальные слушали молча: у Нины на глаза навернулись слезы, а мама кусала покрытые вишнёвой помадой губы. Бабушка ласково погладила внучку по голове и продолжила. 

           – Жить в бараках было тяжело, почти невыносимо. Спали на жестких досках, уложенных в высоту на три ряда и покрытых тонкой подстилкой из сена. Еду привозили ближе к вечеру: хлеб с опилками да похлебку с капустой или чем-то вроде неё. Сколько так продолжалось – не знаю. Со счета сбилась. Помню, что когда я все-таки вернулась домой, в сопровождающих документах поставили дату рождения на несколько лет старше, чем я была. Так плохо выглядела. – Бабушка замолчала, только молча перебирала длинными пальцами, скрюченными артритом, края цветного платка. 

           – А платье? – спустя несколько минут спросила Алиса. 

           – Платье… – вздохнула бабушка, – я тогда уж и забыла про него. Но в один из тех бесконечных дней меня направили на разбор вещей. Там было много всякого – от пальто до ботинок. Немцев больше всего интересовали ценности вроде золотых колец или сережек, которые кое-кто умудрялся привезти с собой. И среди них я наткнулась на красное полотно. Это было то самое платье, из витрины моего давно оставленного городка. С посеревшим белым кружевом, чуть надорванным воротом. То платье уже не было радостно-красным. Оно будто напиталось серостью. И, тем не менее, моя детская мечта была в руках. Так не вовремя, и так страшно, оставив свою маленькую хозяйку. 

           Помню, как слезы катились тогда по щекам. А ведь я думала, что уже не заплачу, выгорело все с приезда. Ан, нет. Было во мне тогда еще что-то. – Бабушка улыбнулась чему-то, что понимала только она, – и сейчас есть. Может, то сила духа, а может, вера. Как ни назови, всё только в человеке отыскать можно.  

           – А та девочка, она умерла, да? – с ужасом спросила Алиса.

           – Не знаю, внучка, может, и нет. Хотелось бы верить.

           Она замолчала, будто погружаясь в собственные мысли. Плотное, с вышитым синими цветами воротом, красное платье всё еще лежало на столе. Оно не было бабушкиной мечтой, но неизбежно вернуло её в прошлое. 

           – Мне страшно, – сказала Алиса. Мама подошла к ней и обняла, отец положил руку на плечо, Нина тоже встала рядом. Бабушка погладила Алису по голове.

           – Такого больше не будет, тебе нечего бояться. Если каждый из нас будет знать правду, то не допустит, чтобы детские мечты превращались в кошмары. 

           Алиса крепко обняла родных. Мама и Нина украдкой смахнули слёзы. Девочка ещё раз взглянула на бабушку, затем взяла в руки платье. 

           – Алиса, знаешь, а ведь теперь платье может стать началом новых воспоминаний – счастливых, – сказал папа. – Что скажешь? 

           Алиса прижала к себе теплую ткань и ответила: 

           – Начнём, пожалуй, с праздника. Бабуль, поможешь мне переодеться? 

Comments: 0