Валерия Губина

 

 

 

Губина Валерия Викторовна

21 год

г. Ульяновск

УлГПУ им. И.Н. Ульянова

Три разговора на сон грядущий

           В ночной тишине всегда прячется целый ворох крохотных звуков-пылинок. Они оседают на фонарных столбах, на припаркованных машинах, на ветвях тоненьких березок и елей. Иногда поток ночной тишины дерзко прерывают. Лай собак вдалеке. Неуловимый скрипуче-шероховатый звук проехавшей по снегу машины.

           Там, за пределами моего бетонного убежища, погруженные в тишину, стоят две фигуры. Они жмутся друг к другу от холода, пытаются спастись от мороза с помощью тонких перчаток и шарфов. Вот к ним подъехала машина. Она проглотила фигуры и полетела по белоснежным небесам, неся за собой шлейф из тихого «шшшшшх».Эта картина возрождает во мне воспоминания о такой же зимней ночи.

           Увлеченная своими мыслями, я не замечаю, как приходит мама. Сегодня – намного позже обычного. Кухню заливает желтый свет лампочки накаливания, кажущийся неестественным по сравнению с дневным. Эта неестественность отражается на мамином лице: делает его живее и моложе, скрывает болезненную бледность.

           — Знаешь, у нас сегодня на работе целый детектив был,— сказала неожиданно мама. Синее стекло ее глаз было обращено в пустоту, а голос утопал в тихом «шшш» чайника, сливаясь с ним в уютную ночную песню, —У нас Машка на остановке кошелек нашла. С деньгами, карточками, со всем. Но она же у нас честная. Решила найти хозяйку – кошелек-то явно женский был, красный такой, под рептилию. Весь его растормошила, а там столько мусора было! Надо свой тоже почистить, — мама замолчала на несколько секунд, задумавшись над чем-то, а потом продолжила. Ее голос стал несколько живее, — так вот, нашла она там картонку с номером телефона и решила по нему позвонить, про хозяйку спросить. Я-то побоялась бы еще, сейчас, кажется, все номера записывают прямо в телефон, бумажками не пользуются, ну да ладно. Позвонила. У меня тогда прием был, я этот момент не застала. А когда вернулась, мне рассказали девчонки наши, что Машку за хозяйку кошелька приняли. Я сначала не поняла, как их перепутать могли, она же со своего телефона звонила. А девчонки объяснили, что по голосу. У Машки-то голос странный, не совсем женский. Я тогда спрашиваю, где Машка-то сама. А Света меня в сторонку отводит и шепчет: «плачет». Я тут ничего не поняла, а у меня прием, поэтому расспрашивать не стала. А потом все же подошла к Машке и спросила, а что случилось-то.  А выглядела она тогда ужасно, заплаканная вся, красная, с соплями. Просто ужас, нельзя же так плакать, да еще на работе!

           — Так почему она плакала? – спросила я нетерпеливо. Мама посмотрела на меня, словно только сейчас поняла, что рассказывает эту историю мне, а не кому-то еще.

           — Она позвонила. А ей говорят, что ее сын от передоза умер. Не знаю, что там и как, но Машка наша расплакалась. Света у нее трубку забрала и все объяснила, про хозяйку расспросила, номер ее взяла, в общем, все.

           — Так у Марии Ивановны вроде бы и сына нет.

           — Нет, да только мог быть. Она же аборт делала. Да я тебе рассказывала, тогда часто. И у Лиды, и у Насти. Да мало ли. Время такое было. Ты не подумай, это страшно, я бы не говорила тебе, да только ты же девушка, должна знать, как бывает. Мы же тогда тоже столько раз печатку закладывали, я кости у соседей на суп выпрашивала. Тяжело было. Всем тяжело было, вот многие и решали, что лучше уж без детей пока. Только вот у Маши больше никогда и не будет их. Всю жизнь плачет, раскаивается. Вот как оно. У сотен все хорошо проходит, а у одной – все, никогда больше.

           Света о встрече договорилась с хозяйкой кошелька, после работы они с Машей вместе пошли. Мы их ждали, у меня же смена на два часа дольше, я в среду отпрашивалась. Вернулись они – на обеих лица нет, белые как полотно. Мы тут же валерьянку льем, в Машу почти силой запихиваем. Я Свету все расспрашиваю, пытаюсь понять, что случилось-то. Она и рассказала: пришли на встречу с женщиной этой, Лидией зовут, а она вся разодетая, шуба меховая, сумочка, видно, что дорогая. Да только лицом – вылитая Машка, словно двойник. Ты же видела Машку нашу, у нее скулы, нос, губы, все настоящее, красавица. И эта такая же. Они там несколько минут только друг на друга смотрели. Света кошелек уже отдала, попрощалась, а Машка все стоит и смотрит. А холодно, метель. Света зовет ее, тащит за собой, а та как кукла. Еле привела к нам.

           Мы-то Машку отогрели, напоили лекарствами, у нас же все невротики, аптеку целую с собой носят. Только она так и ушла домой как завороженная: глаза пустые, лицо белое и губы без кровинки.

           — Это не детектив, это мистика какая-то.

           — Да, мистика. Знаешь, я вот думаю. Вдруг, это и ее судьба была бы? Вот оставила бы она тогда ребенка, не стала бы бесплодной, муж не ушел бы. Может, работу бы наконец-то нашел хорошую, зажили бы. А потом такое. И так плохо, и этак плохо. И одной страшно, и с другими страшно. Все страшно. А конец один. Как на роду написано. Вот так и начнешь в судьбу верить.

           Я заварила чай. Запахло душицей и мятой, вспомнилось лето, когда мы ходили на гору, чтобы набрать клубники и трав, а потом сидели под солнцем и читали, долго разговаривали, смотрели на позолоченные поля и темнеющие сосновые посадки. Мамин голос вернул меня на кухню: тихий, он сильно отличался от голоса в промелькнувших воспоминаниях.

           — Судьба. На роду написано. Мама же часто говорила, что каждому на роду написано, как все будет. Вот то-то и то-то, так-то и так-то. Коли написано, что счастья не будет в семье, то и пытаться не стоит. И жалеть нечего. Ну, все, хватит, спать пора, и так уже засиделась.

           За окном начиналась метель. Ударяясь о стекла, она словно пыталась о чем-то напомнить мне, одиноко сидящей на кухне. «И одной страшно, и с другими страшно», — прозвучало в тишине.

           Уже в постели я снова вспомнила о фигурах на улице. Как странно, что я так быстро о них забыла, а теперь так четко их вижу. Синий пуховик и белая шапка, шарф, на ногах что-то черное, либо джинсы, либо плотные колготки, скорее всего, джинсы. У другой – синее пальто. Стянуто на талии, ниже расходится юбкой. Шапка и шарф тоже синие. На ногах тоже черное. Одна выше другой на голову. Не помню, были ли у них сумки.

           Я тоже так стояла. Теперь воспоминания еще ярче. Порванные колготки, я тогда очень стеснялась их. Еле на ногах стояла, а все о колготках думала.  За рулем была женщина, я тогда сильно удивилась. Голос низкий, но очень мягкий. Все время что-то говорила. Ехали долго, а она все время что-то говорила. Если попытаться вспомнить, можно уловить нить ее истории. Я, кажется, тоже говорила. Спросила, почему она работает в такси. Логичный вопрос. У нее ребенок или два. От женатого. Мужчина красивый, жил на две семьи, никого не смущало. Обеспечивал хорошо. Но умер. Ей пришлось работать.И снова: и одной страшно, и с другими страшно. А конец один.

           —Да ты спи, спи, ехать долго еще. Метель такая, часа два будем добираться.

           А метель и правда сильная. За окном ни домов, ни машин не видно.  Только ледяные змеи резвятся, сплетаются своими телами и вновь расплетаются, да все воротят, воротят, усыпляя своим снежным танцем.

Comments: 1
  • #1

    Руфина (Saturday, 20 February 2021 12:07)

    Сюжет из жизни, и написано неплохо