Мария Смирнова

Смирнова Мария Юрьевна (псевдоним: Мария Блейк)

22 года

г. Ульяновск

Место учёбы: Ульяновский государственный университет 

Немного обо мне: 

Лингвист-переводчик, влюблённый в свою специальность. Занимаюсь пропагандой перевода как искусства, преподаю английский, докучаю окружающим разговорами об этимологии, наблюдаю за изменчивым окружающим миром и облекаю происходящее в словесную форму. Главное кредо – всегда сохраняй искренность и неподдельность в любимом деле. Если мои тексты отыщут место в чьей-то душе, значит, работа была проделана не зря.

***

 

к нам щедр и добр синеокий август,

он властною рукой, единым жестом

зажег огни на небе, как костры.

 

и пахнет ночь теперь не дымом резким,

не холодом земным и не росою,

а бесконечной прелестью тоски –

 

тоски по краткости всего существованья,

конечности любого мига жизни,

и невозможности в себя её вместить.

 

даровано тебе лежать под сводом,

себя пылинкой мира ощущая,

не веря, что подобное возможно

 

и что такое, в сущности, бывает.

ни о каких обидах нет и речи –

 

ведь столько радости даровано с тобою,

большого счастья в крошечных вещах,

что на судьбу нам обижаться сложно.

 

скажи мне только, как минуют годы,

в созвездии любимого мне сердца

отыщешь ли ты место для меня?

 

а там, за миллионы километров,

две звёздочки в ряд строго друг за другом

 

упали, вспыхнув, даже не простившись,

чтоб больше не встречаться никогда.

 

 

***

 

Я снова дома. Дождливый вечер. Осенний сумрак. Холодный свет.

И время, знаешь, оно не лечит, хоть шрамов прежних давно уж нет.

 

Как странник вечный в краях жестоких скитаюсь я, не найдя ответ:

Какое место зовётся домом, когда им стал мне весь белый свет?

 

Под звёздным небом ступал бесшумно, в горах устраивал свой ночлег,

Со старым лешим играли в карты, в трактире пили медовый эль,

 

Где менестрели слагали песни о битвах, славе и кораблях,

Героях, плывших на них к рассвету, свечой горевшем в начале дня,

 

О королеве со взглядом рыси, в шелках, синее прибрежных вод,

И о драконьих гонцах небесных, с высот смотрящих на свой народ.

 

Среди оленей бежал по скалам, но горный ветер не обогнать,

Сковал клинок из звенящей стали, пускай воителем мне не стать.

 

Столь краток сон в тишине осенней, как будто минуло двести лет...

Мне остаются лишь боль и время. Дождливый вечер. Холодный свет.

 

 

***

 

когда кончится боль и отступит мрак,

когда мир станет больше себе не враг,

когда вновь весна запоёт над нами –

 

мы проснемся, где море смывает шрамы,

в островном краю и земле туманов,

где ветра выметают весь сор из башки за раз.

 

это будет утро как после шторма:

робинзоны выжили, сдохла шхуна,

но мы счастливы быть на родной земле.

 

ослеплённые нежностью и волною,

наконец исцелившиеся от хвори,

мы поймём, как здорово – быть собою.

 

мы узнаем радость простого вдоха,

как и дети, прожившие здесь недолго,

удивляются каждому камешку что есть духа.

 

мы увидим, что прежде не замечали,

постоим у пристани, все печали

отпустив на волю

за догорающий горизонт.

 

так из пепла дней, что прошли во мраке,

возродится утро, и станет ярко,

так красиво, как бесконечный сон.

 

а пока мы есть ещё друг у друга,

переждать эту ночь будет легче и не столь худо.

посиди со мной, пусть совсем немного,

в этом городе рек и сырой листвы

 

и представь, что где-то, на побережье,

под покровом неба мы ждём с надеждой,

пока шторм не утихнет, и тихо шепчем: 

 

«мы живы. мы выжили.

мы все-таки добрались».

 

 

***

 

настало время сесть и только слушать,

поговорить с тобой в последний раз,

чтоб вспомнить, как словами клеить душу,

на свет дробить бесчисленность утрат.

мне больно говорить с тобой об этом,

ещё больнее обо всем молчать,

но не спеши, куда ты? чаю выпей,

пока я буду боль здесь вытравлять.

весь год твердили: ничего не стою,

пророчили места по левый борт.

одни считали, я из недостойных,

из тех, кто не услышит, не поймёт.

но слух мой чутче, чем их злой приёмник,

а оптика сильней прогнивших линз.

ваше двуличье и самовлюблённость мне выжгли взор,

оставив только лист.

другие, обозвав меня «примером»,

ломают кости за моей спиной:

улыбочки медовые навынос,

а за кулисой – сцапают толпой.

да что о них, когда с самой собою

мне нет житья, покоя и любви.

я ненавижу, что тащить без воя

приказано все шрамы и плевки.

мне тошно видеть это отраженье,

где ничего не отразится вновь,

но сдохнуть на всеобщее веселье

не получается, хоть лоб разбей ты в кровь.

ещё мерзее, ощущая слабость,

увидеть взвесь и грязь, которой стал,

и осознать, что добровольно падать

решился сам, купившись на обман.

быть может, они были в чем-то правы:

я графоман, дурак, бездушный плут,

теперь я навсегда с приставкой «недо-»,

да и её, ликуя, отберут.

останусь чёрточкой, кавычкой, одноточьем,

затерянным среди абзацев слов,

чтоб не найти ни днём меня, ни ночью,

не тронуть и не выжечь мой покой.

порой желал я часть от этой боли

вернуть вам, только в сотни раз сильней,

но вместо мести, горя или пули,

всё получалось только о любви.

за раскромсавшими всю душу мне словами,

я вижу взгляд, где столько теплоты,

отчаянья и трепетной печали,

что мне на ненависть не хватит больше сил.

 

ступайте с богом, за окном – зима.

а значит, час простить и распроститься.

всевышний жизнь отдал мне доживать.

один он знает, что должно случиться. 

 

 

КАЗАНЬ. БАШНЯ СЮЮМБИКЕ

 

Здесь всегда сплошное немое небо:

Облака, влюблённые в минареты.

Есть легенда о башне, что на холме,

Имя дано ей — башня Сююмбике.

 

Черноокая, кудри – цвета воронова крыла

Дева юная да желанная была в ней заточена.

Дева мудрая да несчастная, пророчили ей в мужья

Чужестранца-изгнанника, не дававшего ей житья.

 

Вышла она поглядеть, как в последний раз

Птицы свободными стаями солнца затмили глаз.

За воротами – шлемы, колёса, кибитки треск,

Но ей чудится ветер, река, беззаботной волны переплеск.

 

Как закат приближался – запел мулла:

Слёзы текут в расшитые рукава.

Тьма приближается, Сююмбике зовёт,

А царица ступает к ней да поёт.

 

Ночь перепончата, словно крыло дракона,

Падает вверх, беззвёздна и незнакома.

По-над небом сквозь бездну, душа, лети,

Обречённою песней Сююмбике.

 

 

***

 

пришла зима и замела следы,

сокрыла грязь да кровь с рубашек смыла,

зажгла огни и свечи на окне,

ворон и холод в гости пригласила.

 

согрела чай и им накрыла стол,

пора, друзья, сегодня будет так:

пусть мир укроет ночь, а ночь укроет лёд,

а лёд, неразрушим, укроется в сердцах.

 

её безлики псы; её стальной хребет

нам не даёт вздохнуть или расправить крылья.

она играет в нас, она идёт ва-банк,

вот только мы в азарт подавно не умеем.

 

пришла зима, а мы с тобой ушли,

ни слова не оставив, ни записки.

она отыщет нас, озябших, облачит

в свой саван белый, лёгкий

серебристый.

 

 

***

 

этот город не примет таких, как ты:

здесь привыкли к правилам и примерам.

коль не согласен, на выход изволь пройти –

но по-другому мы попросту не умеем.

 

мы продолжаем лгать им и говорить

исключительно то, что желают от нас услышать.

только среди таких же сломанных неумех

наши слова отдаются протяжным эхом.

 

что нам останется? только держать перо

и упрямо словами биться в любые двери.

кто-то откроет, кому будет не всё равно, и тогда мы поймём:

«да, все-таки мы сумели».

 

твоя сила духа делает будни ярче,

заставляет верить, что жизнь куда больше, шире –

и пока ты есть ещё в этом мире

для меня он будет хоть что-то значить.

 

 

***

 

когда пройдут дожди и грозы отгремят,

когда окрасит снег наш город в чёрно-белый,

утихнет твоя боль бесчисленных утрат

и ты увидишь всё, что раньше был не в силах.

 

узнаешь, где твой дом, твой берег и причал,

поймёшь, как глуп ты был, и как теперь ты вырос.

смотри же, этот мир прильнул к твоим рукам –

разодранный, худой, но переживший вирус.

 

когда растает лёд и новая весна

собой заменит мрак, и холод, и бураны,

уставший от зимы, ты скажешь миру: «да».

 

он даст тебе покой – простой

и долгожданный.

Comments: 0