Ксения Львовская

 

 

 

Львовская Ксения Андреевна,

19 лет, 

г. Ульяновск

1. иногда мне не хочется так ничего спасать,

мне не хочется плакать, не хочется возбуждаться,

я пишу детским почерком, с очень пузатой «а»,

я пишу о них всех, о себе. это сублимация:

 

я храню имена, жесты, реплики и мечты,

всё, к чему спустя время мне больно так прикасаться,

я пишу в тишине, пишу «сладкая» и «прости»,

чьи-то губы за годы мне стали позорным плацем.

 

у меня для них всех нет ни нежности, ни любви,

для себя самого бы найти дорогое слово,

и я правда устал, так устал вновь писать про них.

 

хотя мог рассказать бы

вселенной ещё о многом.

 

мимо чьих-то подъездов – три раза через плечо,

мимо чьих-то чужих фотографий – с простой усмешкой.

я тогда был так глуп и не знал ещё ни о чем,

что – нарыв на всю жизнь, что – растрескавшаяся ветошь,

 

капли пота и дрожь. я чужим людям дал карт-бланш,

растворил своё эго в любви или графоманстве.

 

а сейчас

для вас всех

ни эмпатии, ни тепла.

 

берегу

для себя

и для тех, кто со мной остался.

 

 

 

2. я сложу кастаньеты,

раскрою все свои карты,

задержусь в ожидании

и’ полу-улыбнусь.

вы сказали

как есть.

и, конечно же, были правы,

что я просто потерян

в жестоком плену

из чувств.

утешителен вечер,

нет никаких оправданий,

только льются мечты,

о которых давно молчал.

я не ждал ничего,

а особенно, что растает

за простых две недели

до льдинки моя печаль.

вот острее стал запах,

острее прикосновения

ваших мягких

и больше уже не чужих мне рук.

я смогу не упасть,

мне так хочется в это верить.

эта вера – от вас,

я нашёл её поутру,

затесавшись куда-то

вглубь жёстких слоёв дивана.

мне мерещилось чёрное,

кровь

и клочки волос.

я подумал,

быть может,

к чертям всех разгульно-правых,

виноватых,

уверенных.

вдруг я не так уж прост,

чтобы верить им на’ слово

и хоронить нещадно

всё, что было мне ценно когда-то,

что я любил.

 

пусть лежит эта дрянь

прямо здесь, на полу дощатом

и пылает, когда я с усмешкой скажу

 

гори.

 

 

 

3. на задворках

вселенной жило однажды

существо.

чуть смешное и с дикой жаждой

быть любимым,

быть умным,

быть кем-то стоящим,

но вокруг

окрестили его чудовищем.

говорили,

ты не такой, как удобно нам,

ни мужик, ни жена,

а совсем бесполое

существо.

и так каждый день

да без про’дыху.

и никто не сказал,

ты и странным

дорог нам.

существо

от обиды сливалось с улицей,

мяло грязь, одинокое, грустно хмурилось,

вдруг решило, что

можно мученьем выстлать,

место в мире их,

заслужить свою истину.

его мозг,

инкрустированный несчастьем

(существо

почитало его как часть себя)

полыхал от стремления к новой жизни,

существо

было здесь

незаметным призраком

вот оно

рва’ло по живому часть личности,

до крови’,

сквозь боль

выдрало

идентичность

и пыталось

стать кем-то статично правильным,

[только взор затуманенный,

даже слёзы растаяли].

 

гром.

убийца!

ты сам себя препарировал,

вышивал швы по линиям

всё равно вышло криво,

ты хотел

быть таким как они,

но вера

не всегда благодарно даёт взамен

то, что нужно нам,

даже вынесшим ужасы.

существо

вдруг уменьшилось, улетучилось,

свыклось с серостью

стылых улиц

провинции.

не видать его,

не дойти,

не пробиться

и не встретиться

взглядом уже.

оно

с чуждым именем

и нутром

 

у м е р л о.

 

 

 

4. я говорю,

святыня

не может быть оболочкой,

кости и кровь пустые

просто к ней приурочены

жуткой проделкой,

шуткой злой,

мыслью людского мозга.

выключи своё сердце,

думай, пока не поздно,

ведь все твои аддикции –

просто большая гидра,

с ней не бороться, только

чем-то её обыгрывать,

снова и снова,

жёстче будь,

хлеще всё раз за разом,

я знаю все болезни,

все рычаги и фазы,

я знаю боль и горечь,

я знаю утешение,

мы – не творения божии,

мы – лишь его мишени,

мы вырываем глаз белки,

чтоб на нас не смотрели,

мы – чьи-то басни стыдные,

мерзкие менестрели

нового воскрешения,

новой земли отмеченных,

я не хочу быть лишним здесь,

не хочу быть предтечей,

не хочу быть ограбленным

и поддаваться чьей-то лжи,

значит,

мы где-то встретимся,

раз я ещё зачем-то жив.

никаких покаяний и

никаких параллелей

мы

 

мрём как и все

в метаниях,

пожалев,

что поверили.

 

 

 

5. я засыпаю

в три ноль ноль

по москве.

и мне мерещится отблеск уже рассвета.

и только мысли все, знаешь ли, о тебе,

любимой, искренней.

чуду эквивалентной.

 

я сохраняю

чувства все

до конца.

хоть видел многое, выстрадал столько чисел.

вот только что-то есть, знаешь ли, у творца,

чему верится,

что до сих пор чистое.

 

я закрываю

вымученно

глаза.

и вдруг губы иссохшие рвёт улыбка.

внутри, знаешь, не кобальт и не базальт,

болит, чёрт бы с ним,

но не грусти – изредка.

 

 

 

6. в глубинах твоих пожитков

поко’ится кукла вуду.

берёшь не ножи, не иглы, а только живую плеть.

чтоб так, будто я не умер, чтоб жил бы ещё покуда

весь этот злой мир не треснет и спустится  с неба смерть.

 

и этот тряпичный холмик

дрожит от твоих ударов,

как будто он столько видел, как будто он знает боль.

надень на него тиару, укрась – это твой подарок,

единственная игрушка, что стерпит твою любовь.

 

мне сердце прихватит резко,

в глазах разольётся чёрным

послание от любимой, я сразу это пойму.

часы не ведут отсчета.

больнее не смог и чёрт бы,

представься ему возможность такая в своём аду.

 

но полно, решила – хватит.

открыла асти-спуманте.

закинула ты подальше тряпичное моё «я».

а мне

лишь одна константа – без слёз и без вариантов

ждать нового поражения.

ждать весточки от тебя.

 

 

 

7. пожалуйста, поцелуй меня, я как будто бы уже мертв,

я как будто бы раб забытый, над которым свершались пытки.

твоя жертва с дрожащим сердцем, что печалится и ревёт,

и сбежать нет ни сил, ни духа, ведь теперь я не слишком прыткий.

 

но я чувствую своё тело, что измучено до конца,

и я чувствую твою ярость, только мной что когда-то призвана.

ты же видишь, родная, видишь, - так упорно я восклицал, -

что вокруг твоих черт нелюбящих и останков моих измызганных?

 

прости грешного милосердно так, словно он не горел в аду,

словно он не давал почувствовать, будто ты рядом с ним святая.

и я знаю, что ты не бросишься подложить мне на землю пуф,

когда буду лететь стремительно. что за речи бы с губ слетали?

 

ведь я выбрал бы без сомнения, мёртвым быть, но зато с тобой.

мне плевать на судьбу и чуждые моему разуму проклятья.

мой мучитель, любимый, искренний, дай мне миг не лелеять боль,

дай мне шанс заслужить нам счастье и

не смогу никогда

предать я.

 

 

 

8. в ста обличиях являешься мне три года

как познал тебя, проклятая ашера –

всё хотел, да не выгнать беду с порога

я забыл вкус вина и всех блюд кошерных

 

всё забыл, стал чужим себе, возвёл храмы

этой мерзости, что вся кругом греховная.

я для всех стал неправильным и неправым,

приказал из ста слитков нам вылить овна,

 

не тельца и не змия с открытой пастью,

на которого, впрочем, ты так похожа.

у тебя сотни тысячей ипостасей,

но в последнем

ты непревзойдённа.

боже,

 

я забыл тебя, я отрекся’ от правды,

я люблю ту, что в грош никого не ставит.

тёмный лик её манит и неустанно

льёт мне в уши слащавые пасторали.

 

завтра – нет её, только курятся жертвы

в новом храме, что строил ей по незнанию.

и душа моя скована без движения,

где, ашера, ты? будешь моей вирсавией?

 

не приходишь, молчишь,

я сжигаю культ тебе,

разбиваю всех идолов кособоких.

не смогу, не смогу никогда уснуть теперь,

 

зная, что

дал тебе заиграться в бога.

Comments: 0