Мария Смирнова

Смирнова Мария Юрьевна (псевдоним: Мария Блейк)

22 года

г. Ульяновск

Место учёбы: Ульяновский государственный университет

 

Немного обо мне: 

Лингвист-переводчик, влюблённый в свою специальность. Занимаюсь пропагандой перевода как искусства, преподаю английский, докучаю окружающим разговорами об этимологии, наблюдаю за изменчивым окружающим миром и облекаю происходящее в словесную форму. Главное кредо – всегда сохраняй искренность и неподдельность в любимом деле. Если мои тексты отыщут место в чьей-то душе, значит, работа была проделана не зря.

Дмитрий Воденников. Новые стихи

Ульяновский поэт, Данила Ноздряков, во время литературного вечера ответил на вопрос о лучших современных поэтах России так: «Я считаю, что в России сейчас два великих поэта: среди женщин это – Вера Полозкова, а среди мужчин – Дмитрий Воденников».

            Если Вера Полозкова уже давно была у меня на слуху, то Дмитрий Воденников только любопытно подглядывал из щелочки в мироздании. Кто-то такой, о котором слышал, но ничего не можешь процитировать: есть и есть, пишет и пишет себе. Просто время было не то, не подходящее для более близкого знакомства. А он оказывается – признанный «король поэтов»! После столь многообещающего заявления, мне не осталось иного выбора, кроме как полезть изучать творчество Воденникова, собирать по крупицам его историю.

            Открылась мне правда, ужасающая в своем противоречии целой авторской природе: «король поэтов» уже давно не писал стихов, почти десять лет. Но в конце ноября чумную тьму и предзимнюю слякоть на мгновение рассеяло настоящее чудо: целый цикл новеньких, свеженьких, нечитанных стихов. «Какая же сказка, Дмитрий», – сказала я незримому собеседнику в своей голове и принялась читать.

            С первых строк ты невольно становишься свидетелем огромного внутреннего перерождения:

«Я буду никнуть, горевать,

искать пути,

та-тá-та, тá-та, та-та-тá

а ты лети».

            Подумать только, такая тоска, такое глубокое переживание у Воденникова легко уживаются с невинным, детским, почти нелепым «та-та-та». И ты читаешь это, пропеваешь про себя, а в ладонях твоих только что оборвалась чья-то жизнь. Обращение, обещание, разрезанное прямо посередине, потому что кому они нужны, если она, птица твоя с пером самого красивого в мире цвета, должна лететь, а твой удел – остаться в этом темном ноябре? Но, на самом деле, и здесь горевать не о чем: вот тебе детская считалочка, пой её, пой, и все снова станет на свои места, все будет как надо. И чума уйдет, и стихи вернутся.

            Отношение Дмитрия Воденникова к своим стихам (правда, в этом случае местоимение «свои» никак нельзя к ним применить – их невозможно присвоить) заслуживает отдельного внимания. Не раз в интервью он повторял, что научиться писать стихи нереально. Самое большее, что можно сделать – отыскать к ним ключ. Но сам поэт называет стихи «зверьками», а процесс сочинения – «выслеживанием». Заметьте, ни в коем случае не охотой. Охота – это всегда про насилие, про убийство. Нет, выслеживание – невероятно точное слово. Ты в роли юного натуралиста сидишь, укрывшись, в засаде, в каких-нибудь густых зарослях или за грудой камней. Не шевелишься, едва дышишь – ждешь, наблюдаешь. Вот мелькнёт в траве чей-то хвост или кусочек лапы, но не покажется, потому что видит, что сейчас не время. А ты можешь просидеть так день, два или десять лет, пока, наконец, глаза твои, опухшие от усталости и красные от бессонных ночей, не разглядят перед собой грациозную, точеную, явившуюся из снов лань. Она посмотрит на тебя в ответ, лишь на мгновение, и скроется, а ты, пораженный увиденным, в слезах напишешь то, что давно был должен.

«Когда я написал первые стихи

после десятилетнего перерыва,

я первым делом пошел мыть кухню.

Это было освобождение:

“мне ничего не нужно”».

            Да, вот так бывает. Проснешься от долгого сна и отправишься сразу отмывать кухню, заниматься самой рутинной работой, боясь спугнуть ещё витающий в воздухе сон. А вдруг забудется, вдруг больше никогда не вернется?

«Стишок пишется так же:

от тебя нужны упорство и слезы,

желательно потеря,

ощущение переломившейся жизни

(по крайней мере, первый стишок так работает)».

            Весь мир испытал это «ощущение переломившейся жизни» весной 2020 года. Что делать, если твой привычный мир рушится, а перспективы возрождения или возведения мира нового ещё не до конца ясны? Остается только писать стихи. Возрождение «мертвого поэта», как сам Дмитрий Воденников называл себя, не случайно: когда весь мир замолк, он начал петь.

«Тебе кажется, что жизнь твоя кончилась,

переломилась.

Ты пишешь и плачешь,

и говоришь: я не вернусь, я не вернусь, мы не вернемся».

            Но все в итоге, назло миру, назло судьбе, возвращается.

«А потом это становится неважным».

            Поэтому и не нужно нам вообще ничего страшиться. Что вообще может напугать нас, когда мы вспомним всепоглощающую тишину длиной в десятилетье, когда мы еще раз напомним себе, что, вопреки всему, вопреки дарованным прозвищам и неблагоприятным прогнозам, даже эта тишина закончилась. Так чего нам бояться? Впереди зима, напоминание о том, что земля ещё умеет очищаться от грязи и становиться белой.

«Пускай, пускай повалит этот снег.

Я жил, я был, сражён, горжусь медалью.

Когда ещё повалит этот снег?

А снег повалит».

            В этих первых четырёх строчках предзимнего стихотворения – и боль прошлого, и гордость настоящего, и надежда на беззвучное будущее, где снег, где тишина, где одиночество никогда ещё не было так прекрасно, а детская вера в чудеса столь живой. И вот, с крыльца мы на самом деле видим знакомые образы, тень которых беседует с нами, воскрешает давно ушедшее чувство любви:

«Я выйду днём с белёсого крыльца

увижу маму мёртвую, отца

живого, бабушку, сестру, тебя и брата.

Прабабушка мне скажет: в том краю,

а ты мне скажешь: я тебя люблю,

а бабушка: а я не виновата».

            Возможно ли такое в принципе? Для вновь обретённого голоса ничего невозможного нет. И мы верим вместе с Дмитрием, верим изо всех сил, и нам не составляет труда почувствовать невесомые снежинки на щеке и услышать, как кто-то по-настоящему, искренне и безраздельно тебя любит.

«Когда ещё повалит этот снег?

Из всех прорех, из всей моей печали.

Я вдруг пойму, что это всё про всех:

тебя, меня, него, неё, про всех —

и все ключи, которые искали».

            Происходит великое перерождение: когда из прорех в душе, из глубокой печали начинает валить снег, случается очищение. Стоит мраку поредеть, а буре поутихнуть, мы видим, что они были не гигантским бедствием, каковым мы привыкли их считать, а ключами к совершенно новому и ранее невиданному миру. Мы с самого начала заключали его в себе, но не знали, не подозревали, пока этот ключ не вложили нам прямо в руки – резко, грубо, зато честно. Что же нам ответить на этот щедрый подарок, не стоять же вот так, чужевато, очумело глядя по сторонам и не веря собственному прозрению.

«И я скажу, что я тебя люблю,

что я лишь сон, что я лишь сор вчерашний.

И жизнь идёт, и дело к декабрю.

И я скажу, что я тебя люблю».

            Любовь. Конечно, любовь. Только она одна останется, когда больше не останется ничего окромя обломков и вчерашних снов. «И море, и Гомер – все движется любовью», писал Мандельштам сто лет назад. В этом ряду не хватает самого главного – жизни. Пока есть любовь, она продолжается, и декабрь, и бесконечная белизна уже совсем рядом.

«Но почему же мне теперь так страшно, страшно».

            В финальном аккорде снова звучит страх, но природа его здесь абсолютно иная: это не животное чувство опасности, беспомощности и бессилия, но страх перед грядущими большими переменами. В конце остались трое: два человека и бесконечный снег. Там, на горизонте, перед их неверящими глазами, разгорается рассвет такой широты и яркости, что вместить в себя его суть и саму его реальность едва ли представляется возможным. Отсюда и страх. А может, и не страх вовсе, а упоительный, всепоглощающий трепет?

            Своим новым циклом Дмитрий Воденников подобен воскресшему Христу, который обращается ко всем нам с целительным: «Не бойтесь». Все заканчивается, за осенью будет зима, за зимой – весна. За всякой тьмой последует рассвет. «Хорошо, не будем бояться», – отвечаем в один голос, – «но что же нам остается делать в ожидании рассвета?»

 

            Брать перо и записывать. Пишите обо всем, что происходит. Ибо голоса писателей и поэтов, когда вокруг царит безмолвие и неопределенность, возвысятся над тьмой – и зазвучат усиленные многократно.

Вера Полозкова. «Работа горя»

«– что бывает, мама, со старым горем,

аккуратно смолотым на свету?

– оно просто раскладывается на книгу

и темноту».

- Вера Полозкова, «Работа горя»

 

Совсем недавно, к новогодним праздникам, в большой зимний мир отправилась новая книга Веры Полозковой под названием «Работа горя». Теперь ничто не посмеет разрушить уверенность в том, что этот долгий, странный и непонятный год еще рано списывать со счетов. Сколько поистине чудесных вещей уже успело произойти к его завершению: сначала Дмитрий Воденников выпускает на волю новые стихи после почти десятилетнего перерыва, а теперь нам явлен еще один подарок – стихи Веры, которые, «будто чан с дождевой водою», набирались в течение последних семи лет.

Предвосхищая недоуменные комментарии вроде «Полозкова – попса!», «интернетовская поэтесса», «стишки про разбитое сердце и неудавшиеся отношения», мне придётся ненадолго отвлечься от непосредственно самой книжки и развеять подобные заблуждения, если у кого-то они ещё затаились в коридорах сознания. Во дни юности бурлящей Вера, как тайфун, ворвалась на просторы "Живого журнала" и поразила своих читателей, в первую очередь, глубокой искренностью. Назовите мне "интернетовских поэтесс", у которых хватило бы духу без всяких прикрас говорить о реальности, в которой мы существуем и не имеем права отвернуться, когда становится неуютно глядеть, о травле, об оскорблениях, предательстве, смерти и прогнившей общественной системе?  Она была неуёмна, бесстрашна и предельно открыта в каждом из своих текстов. Но по какой-то непонятной причине за границы «Живого Журнала» в открытое море попали и расплодились стихи про любовь, грусть и душевные раны. Однако если немного поразмыслить, это не кажется таким уж удивительным – мы все изо всех сил пытаемся отыскать себя в чужих стихах. Только по прошествии лет это начинает походить на ужасную несправедливость: у поэта есть и другие тексты, о которых, увы, широкая публика забывает. Кто из нас за всю свою жизнь в порыве чувств не сочинил хотя бы одно стихотворение о несчастной любви? Не лукавьте. В двадцать лет писать про разбитое сердце совершенно естественно и даже в некоторой степени полезно, но плох тот поэт, кто, взрослея, не обращает взор на более широкий спектр тем, не модифицирует свою оптику, не расширяет угол обзора с единственного себя на весь окружающий его космос. В «Работе горя» отчетливо прослеживается подобный путь, который прошла Вера, а это значит, что сборник по умолчанию не может считаться плохим.

«Работа горя» – термин, используемый Фрейдом для описания внутреннего психологического процесса «отгорёвывания» утраты или эмоционального потрясения. Лишь пройдя через эту тяжелую стадию, мы способны полностью освободиться и излечиться от того, что принесло нам немало боли. Для этого требуется время, для каждого оно будет разным, как и способы, с помощью которых мы в последний раз переживаем внутри себя то или иное событие, чтобы раз и навсегда договориться и отпустить его. Вере Полозковой понадобилось семь лет на то, чтобы исследовать собственную жизнь через призму стихотворного текста и прийти к единственному верному выводу: «всё, что с тобой происходит, ты заслужил».

Схватка лицом к лицу со взрослой жизнью, паломничество по Индии, медитативные практики, рождение трёх детей, путешествия по Италии с остановками в Венеции и Флоренции, неизбежно оставившими свой след, цикл «писем из Гокарны», несчастливый брак, развод, примирение со старостью и смертью, препарация себя самой и изобретение совершенно новой картины мира – это тернистый путь к себе, преодолённый Верой, как к обновленному живому человеку, так и к поэту. Ни следа юношеского максимализма и детской наивности, ни одного обвинения в адрес судьбы, ни единого плача о безвозвратности ушедшего – только благодарность за урок, смирение и принятие. Это – последняя стадия работы горя. Это – исцеление.

Современная поэзия не должна быть кричащей, воинствующей, громогласной, как в прошлом столетии. Эту функцию она уже успешно выполнила. Поколению Веры не нужна декламация на всеобщее обозрение: «Хорошее стихотворение – это когда кто-то разговаривает с тобой с минимальной дистанции». Эта отчаянная просьба, рвущееся наружу желание проступает через все каналы связи, кричит о себе сквозь любой текст – мы просто хотим поговорить. Нам нужен честный разговор, чтобы отыскать ключи и ответы в стремительно меняющемся мире. Мы хотим, чтобы нас услышали и поняли. В какой-то степени, современная поэзия – это всегда психотерапия. Стихи Веры – это именно разговор, когда читатель и автор находятся на равных, сидят за одним столом в тесной, темнеющей кухне, настолько поглощенные друг другом, что никому не хочется прерваться и включить свет. Они пронзительны, ибо «самое страшное говорится простым, ровным голосом и только тогда – пронзает».

«Работа горя» – главное событие года в мире поэзии. Она о взрослении, преодолении, поиске ответов и разговоре с Богом. Она – тьма с проблесками света и одновременно свет с проблесками тьмы, и всё это – о жизни и о каждом из нас, испуганном, одиноком, потерянном человечке, но не сдающемся и упрямо обращающем свой по-детски мечтательный взгляд к невидимым звездам над океаном: «Покажи мне, в чём моё заключено предназначение. Поговори со мной».

 

И если очень хорошо прислушаться, они ответят.

Comments: 0